Бертран лежал на спине, глядя в серое небо. Он кашлял, сплевывая воду.

— Ты… дьявол… — прошептал сержант. — Я видел… как ты шел против волны… Так не ходят…

Виктор перевернулся на спину. Дыхание выравнивалось.

— Я просто не люблю тонуть, — голос сухой, скрипучий от соли.

Тишина на берегу. Только шум прибоя и стоны выживших.

Шторм начинал стихать. Ветер уносил тучи на восток, к Сирии.

Виктор сел. Осмотрел себя.

Гамбезон изодран в клочья. Сапоги целы (хвала дратве). Фальшион… Ножны пусты. Меч ушел на дно.

Потеря.

Инструмент утерян. Это злило больше, чем раны.

Взгляд упал на ящик, который он вытащил. Крышка разбита. Внутри — плотницкие топоры и несколько тяжелых боевых молотов.

Виктор пополз к ящику.

Рука взяла молот. Тяжелый. Короткая рукоять, массивная железная голова с шипом на обратной стороне. Клевец. Оружие для пробивания брони.

Он сжал рукоять. Баланс смещен вперед. Удар будет дробящим. Ломающим кости.

Это подходит.

— Вставайте, — сказал он.

Никто не шевелился. Люди были истощены.

— Вставайте! — рявкнул Виктор, поднимаясь во весь рост. — Мы не одни.

Он указал молотом на дюны.

Там, на гребне песчаного холма, стояли всадники.

Не сарацины. И не рыцари Ричарда.

Византийцы. Люди в чешуйчатых доспехах, остроконечных шлемах. Плащи пурпурного и желтого цветов. В руках — длинные копья и луки.

Они смотрели на потерпевших крушение не как на братьев-христиан. Они смотрели как на добычу. Как на мусор, выброшенный морем, который нужно собрать и использовать.

Император Кипра, Исаак Комнин, не любил гостей. Особенно вооруженных. Особенно тех, кто выжил в его море.

Один из всадников, офицер в золоченом панцире, поднял руку.

— Бросить оружие! — крик на греческом. — Именем Императора! Вы арестованы за нарушение границ!

Бертран попытался встать, хватаясь за кинжал. Ноги не держали.

— Нарушение? — прохрипел сержант. — Мы потерпели бедствие! Мы крестоносцы!

— Вы пираты! — отрезал офицер. — Взять их! Кто сопротивляется — убить!

С дюны начали спускаться пехотинцы. Десятки. Сотня. Кольцо сжималось.

Виктор стоял, опираясь на молот.

Он был уставшим. Голодным. Раненым.

Но он был на твердой земле.

— Жан, — тихо позвал он.

Крыса подполз к ногам гиганта, прячась за его тенью.

— Нас убьют? — пискнул оруженосец.

— Нет. Нас продадут. Или посадят в яму.

Виктор оценил шансы. Двадцать полумертвых против сотни свежих. Бой невозможен. Это будет просто казнь.

Сдаться?

Зверь не сдается. Зверь ждет момента.

Клетка — это тоже возможность. В клетке кормят. В клетке восстанавливают силы. А прутья… прутья ломаются, если знать, куда давить.

Он разжал пальцы. Молот упал на песок с глухим стуком.

— Не двигаться, — приказал он своим.

Бертран посмотрел на него с удивлением, потом с пониманием. Сержант тоже опустил нож.

Византийцы окружили их. Копья уперлись в грудь.

Офицер подъехал к Виктору. Посмотрел на гиганта сверху вниз. На его разорванную одежду, на шрамы, на светящиеся глаза.

— Хороший раб, — усмехнулся грек. — На галерах такие живут долго.

Он ударил Виктора плетью по лицу.

Щелчок. Кожа на щеке лопнула. Кровь потекла по подбородку.

Виктор не моргнул. Статика.

Он запомнил лицо офицера. Запомнил запах его духов — роза и мускус. Запомнил узор на его шлеме.

Счет открыт. Оплата будет позже.

— В цепи их! — скомандовал офицер. — И в крепость Лимассола. Император захочет посмотреть на этот улов.

Солдаты начали вязать руки пленникам.

Грубые веревки врезались в запястья Виктора. Он позволил связать себя. Позволил толкнуть в спину.

Он шел по песку, оставляя кровавые следы. Внутри, в глубине организма, печи регенерации разгорались на полную мощность, требуя ресурсов.

Голод был страшным. Но терпение было сильнее.

Остров пах кипарисами и предательством. Идеальное место для разминки перед войной.

Камень. Сырость. Тьма.

Подземелье Лимассола не было тюрьмой. Это была выгребная яма, накрытая решеткой. Пол — склизкий от плесени и нечистот камень. Стены плакали конденсатом. Воздух здесь не обновлялся годами, он застоялся, прокис, превратился в ядовитую взвесь аммиака, гнили и страха.

Виктор сидел у стены.

Руки были закованы. Железо. Грубые, ржавые кандалы, вбитые в каменную кладку. Цепь короткая, не позволяла встать в полный рост, только сидеть или стоять на коленях. Поза унижения.

Но унижения не было. Было ожидание.

Внутри тела шла тихая, невидимая глазу работа. Метаболизм зверя, запущенный штормом и ранами, теперь пожирал сам себя. Гликоген сгорел еще в море. Жировая прослойка исчезла. Теперь организм расщеплял мышечные волокна, чтобы залатать разодранную спину и отбитые внутренности.

Голод.

Он был не просто желанием есть. Это была черная дыра в животе, сосущая, требующая, причиняющая физическую боль. Слюна стала вязкой и горькой. Желудок сжался в твердый ком.

Слева, в темноте, слышалось всхлипывание.

Жан «Крыса». Оруженосец висел на таких же цепях, но его запястья были слишком тонкими для кандалов, и железо натерло кожу до мяса. Он плакал тихо, монотонно, как скулит побитая собака.

Справа — тяжелое, сиплое дыхание. Сержант Бертран. У старого вояки была лихорадка. Раны, полученные в море, воспалились. Жар исходил от него волнами, чувствующийся даже на расстоянии.

— Воды… — шелест пересохших губ сержанта. — Хоть каплю… мочи…

Никто не ответил.

Виктор не двигался. Абсолютная статика. Экономия каждого джоуля энергии. Глаза были закрыты, но tapetum lucidum под веками накапливал крохи света, просачивающиеся из коридора.

Шаги.

Звук сандалий по камню. Лязг металла. Голоса. Греческая речь. Быстрая, лающая.

В коридоре замелькал свет факела. Тени заплясали на мокрых стенах.

Трое.

Один — тюремщик. Толстый, с огромной связкой ключей и кнутом на поясе. От него несло чесноком и перебродившим вином.

Двое — солдаты. В кожаных панцирях, с короткими мечами.

Они подошли к решетке камеры.

Тюремщик ударил по прутьям дубинкой. Звон разлетелся по подземелью, ударяя по нервам.

— Встать, свиньи! — крик на ломаном «лингва франка». — Приветствуйте милосердие Императора!

Никто не встал. Сил не было.

Тюремщик рассмеялся. Открыл замок. Скрип ржавых петель прозвучал как скрежет зубов.

Они вошли внутрь. Факел осветил камеру.

Виктор открыл глаза.

Две синие точки вспыхнули во тьме. Тюремщик запнулся, увидев этот взгляд. На секунду ему показалось, что он зашел в клетку к барсу, а не к человеку. Но он отогнал страх. Пленник закован. Цепи толстые.

Солдаты поставили на пол ведро.

Запах ударил в нос. Помои. Скисшая каша, рыбьи потроха, плесневелые корки. Еда для свиней.

— Жрите, — тюремщик пнул ведро ногой в сторону пленников. Жижа выплеснулась на пол. — Завтра вас отправят в каменоломни. Там кормят хуже.

Жан дернулся к еде. Инстинкт выживания пересилил гордость. Он пополз на коленях, звеня цепью, пытаясь зачерпнуть жижу ладонями.

Один из солдат наступил ему на руку. Сапог с подкованной подошвой вдавил пальцы в камень.

Хруст. Крик Жана.

Солдаты загоготали.

— Куда лезешь, крыса? — солдат надавил сильнее. — Сначала нужно попросить. На коленях.

Жан выл, извиваясь.

Бертран попытался подняться, но упал обратно, обессиленный жаром.

Виктор смотрел.

Его взгляд переместился с Жана на ведро. Там были калории. Гнилые, мерзкие, но калории.

Затем взгляд перешел на стражника, мучающего Жана. На его шею. Открытую, жирную, пульсирующую вену над воротником панциря.

Потом на свои руки.

Железо держало крепко. Зазор между металлом и костью — миллиметр. Вытащить кисть невозможно. Кость запястья шире отверстия.

Логика подсказала решение.