Виктор проснулся не от шума, а от запаха. Кофе. Настоящий, крепкий, дорогой кофе, аромат которого казался здесь, на краю географии, чем-то невозможным, почти кощунственным.

Он лежал на лавке, укрытый овчинным тулупом. Тело, отдохнувшее за ночь, налилось приятной тяжестью. Ноги больше не гудели, мазь Юргена сотворила маленькое чудо — жжение ушло, оставив лишь легкое покалывание заживающей кожи.

Внизу, на кухне, никого не было. Огонь в очаге был разведен заново, весело потрескивали сухие поленья, облизывая дно закопченного медного кофейника. На столе, накрытом чистой льняной салфеткой, стояла тарелка с кашей и кусок хлеба.

И записка. Нацарапанная на клочке грубой бумаги углем: «Ешьте. Мы наверху. Не гремите сапогами».

Виктор усмехнулся. «Мы наверху».

Он позавтракал быстро, по-солдатски, сметая еду не ради вкуса, а ради топлива. Встал, потянулся так, что хрустнули позвонки. Потолочная балка едва не встретилась с его макушкой — этот дом строили для людей обычного роста, а не для гигантов, перекроенных алхимией.

Лестница на второй этаж была узкой, крутой и скрипучей. Каждая ступень пела свою ноту.

Поднявшись, он оказался перед дверью, из-за которой доносились голоса.

— … говорю тебе, это бред сумасшедшего! — голос Юргена звенел от раздражения. — «Draconis sanguis»… Кровь дракона? Где я тебе возьму дракона в Тироле? Последнего видела прабабка мельника, и то после бочки шнапса!

— Дедушка, это аллегория, — мягкий, терпеливый голос Клары. — Это смола. Смола драконова дерева. Или киноварь.

— Киноварь — это яд! Ты хочешь отравить старосту? У него подагра, а не желание умереть!

Виктор толкнул дверь.

Это был не чердак. Это была сокровищница.

Помещение под самой крышей занимало весь этаж. Скошенные стены создавали ощущение шатра. Окна-люкарны, заплаканные дождем, пропускали скупой серый свет, который тут же тонул в бесконечных рядах стеллажей.

Книги. Их были сотни. Старые фолианты в растрескавшихся кожаных переплетах, свитки пергамента, перевязанные бечевкой, стопки современных печатных изданий из Венеции и Вены. Они лежали на полках, на полу, на столах, громоздились шаткими башнями, готовыми рухнуть от громкого слова.

Между книгами висели пучки сухих трав — полынь, зверобой, мята, тысячелистник. С потолка свисали чучела птиц, какие-то коренья, похожие на сморщенных человечков, и медные астролябии, покрытые патиной.

В центре этого хаоса, за огромным дубовым столом, заваленным манускриптами, сидели двое.

Юрген, взлохмаченный, с лупой в руке, склонился над раскрытой книгой, похожей на могильную плиту. Клара стояла рядом, уперев руки в стол, и хмурилась, глядя в текст.

Появление Виктора заметили не сразу.

— Доброе утро, — его бас прозвучал здесь слишком громко, нарушив священную тишину библиотеки.

Юрген подпрыгнул, выронив лупу.

— Тьфу ты! — старик схватился за сердце. — Ты ходишь как кот, несмотря на свои габариты. Нельзя так подкрадываться к людям, работающим с тонкими материями!

— Прошу прощения, мастер Юрген. Я поел и решил узнать, нужна ли помощь.

— Помощь? — аптекарь фыркнул, поправляя очки на носу. — Чем ты поможешь? Дрова колоть в дождь нельзя — отсыреют. Воду носить не надо — с неба льет столько, что хоть захлебнись. А здесь… здесь нужна голова, а не бицепсы.

Клара улыбнулась Виктору. В утреннем свете она казалась еще милее. Домашнее платье серого цвета, белый передник, испачканный чернилами, волосы, собранные в строгий узел, из которого, как всегда, выбивались непослушные локоны.

— Доброе утро, Виктор. Как ваши ноги?

— Лучше. Спасибо вам.

— Мы тут застряли, — она кивнула на книгу. — Староста деревни мучается суставами. Дедушка нашел рецепт в трактате, который купил у странствующего монаха десять лет назад. Но текст…

— Текст написан идиотом! — перебил Юрген. — Это латынь, но такая, словно её писал пьяный гунн, который учил язык по надписям на заборах Рима.

Виктор подошел к столу. Интерес, дремавший где-то глубоко, проснулся. Книги. Знания. То, что он уничтожал в Монте-Кассино, и то, что он любил в прошлой жизни, когда еще был просто человеком.

Он заглянул через плечо старика.

Страницы были желтыми, ломкими. Чернила выцвели, став коричневыми. Почерк был действительно ужасным — готический курсив, полный сокращений и лигатур.

Виктор прищурился. Голубые глаза скользнули по строкам.

«Unguentum contra dolorem articulorum…»

Это был не пьяный гунн. Это была вульгарная латынь, смешанная с греческими медицинскими терминами. Диалект, распространенный в южной Италии в девятом веке. Салернская врачебная школа.

— Вот здесь, — Юрген ткнул пальцем в строку. — «Sanguis draconis». Кровь дракона. И дальше — «cum lacrimae virginis». Слезы девственницы? Мне что, заставить Клару плакать над ступкой?

Виктор не сдержал улыбки.

— Это не слезы девственницы, мастер, — тихо сказал он.

Юрген поднял на него взгляд поверх очков.

— Да неужели? А что же это, умник? Ты умеешь читать по-латыни?

— Немного. Приходилось разбирать долговые расписки и эпитафии.

Виктор протянул руку. Его палец — толстый, со сбитыми костяшками, с коротким ногтем — осторожно коснулся страницы, не касаясь букв.

— «Lacrimae virginis» в старых травниках — это поэтическое название сока чистотела. Или ландыша. В данном контексте, учитывая, что мазь от суставов — это чистотел. Он жжет, разгоняет кровь.

— Чистотел… — Юрген нахмурился, шевеля губами. — А «драконья кровь»?

— Смола. Вы были правы, Клара. Но не любая. Здесь указано «ex Africa». Красная смола драцены. Если её нет, можно заменить зверобоем, настоянным на масле до красного цвета. Эффект слабее, но принцип тот же.

Тишина в библиотеке изменилась. Она перестала быть сонной и стала звенящей от удивления.

Юрген смотрел на Виктора так, словно тот только что отрастил вторую голову и начал декламировать Гомера.

— Зверобой… — пробормотал аптекарь. — Точно. Красное масло. «Масло Святого Иоанна». Мы делаем его каждый год.

Клара смотрела на Виктора иначе. В её глазах зажегся огонек, который он видел редко у женщин, смотрящих на него. Не страх. Не вожделение.

Восхищение интеллектом.

— Откуда вы это знаете? — спросила она. — Вы сказали, что были воином.

Виктор пожал плечами. Плащ на его плечах качнулся.

— Воин должен знать, чем лечить раны, когда лекаря убили стрелой. А латынь… в долгих походах бывает скучно. Книги весят меньше, чем золото, а стоят иногда дороже.

— Вы читали Салернские трактаты? — Клара обошла стол и встала рядом. Близко. Виктор почувствовал её запах — нежный аромат старой бумаги и лимонного мыла. Этот запах перебивал пыль веков.

— Читал, — кивнул он. — И Галена. И Авиценну. В переводе, конечно, — добавил он поспешно, чтобы не выдать себя.

— Авиценну! — Клара всплеснула руками. — Дедушка, ты слышишь? Он читал «Канон»! А ты говорил, что он похож на разбойника.

— Внешность обманчива, — пробурчал Юрген, но в его голосе появилось уважение. — Ладно, чистотел и зверобой… Это имеет смысл. Но вот тут, ниже… «Adde partem unam…» Чего? Тут пятно.

Виктор наклонился ниже. Прядь его светлых волос упала на лоб.

— «Adde partem unam cerae flavae» — добавь одну часть желтого воска. Для густоты. И… «axungia»… свиное сало. Основа.

Юрген хлопнул ладонью по столу.

— Сало! Конечно! А я гадал, что за «axungia». Думал, какая-то ось. Ну, спасибо, верзила. Спас старосту. И мои нервы.

Старик схватил перо и начал быстро записывать перевод на полях, боясь забыть.

Клара не смотрела на книгу. Она смотрела на Виктора. На его профиль, жесткий, словно высеченный из камня, но смягченный сейчас выражением сосредоточенного спокойствия. На его руки, которые лежали на столе рядом с хрупким переплетом древней книги. Руки убийцы, которые обращались со знаниями бережнее, чем с оружием.

— Вы любите книги? — тихо спросила она.