Виктор выпрямился. Взгляд голубых глаз встретился с её взглядом.

— Книги не предают, Клара. Они не кричат, не плачут и не просят пощады. Они просто хранят то, что им доверили. Да, я люблю их.

— У нас есть… — она замялась, словно предлагая самое дорогое, что у нее было. — У нас есть Тит Ливий. «История Рима». Неполная копия, только первые декады. Но дедушка говорит, это список двенадцатого века. Хотите посмотреть?

Виктор почувствовал, как что-то сжалось в груди. Тит Ливий. Он помнил Рим таким, каким его описывал Ливий. Мраморным, жестоким, великим.

— Я бы счел это за честь, — ответил он.

Клара просияла. Она метнулась к дальнему стеллажу, встала на цыпочки, пытаясь достать толстый том с верхней полки.

Виктор шагнул к ней.

— Позвольте.

Он поднял руку. Легко, без усилий снял тяжелую книгу, которая для Клары была неподъемной ношей.

Он держал фолиант в ладони, чувствуя вес мудрости. Кожа переплета была теплой, шершавой.

Клара стояла рядом, задрав голову. Она оказалась в ловушке между стеллажом и его огромным телом. Но она не отступила.

— Вы… вы можете читать здесь, — прошептала она. — У окна. Там светлее. А я заварю еще кофе.

Виктор смотрел на неё. На её ресницы, отбрасывающие тень на щеки. На жилку, бьющуюся на тонкой шее.

Здесь, в этом пыльном чердаке, под шум дождя, происходило что-то странное. Магия, не описанная ни в одном гримуаре Ордена.

— Спасибо, Клара, — его голос упал до шепота, но в этом шепоте было больше силы, чем в крике.

Юрген за столом что-то бормотал, скрипя пером. Дождь стучал по крыше. Мир снаружи был холодным и враждебным.

Но здесь, среди запаха трав и старых слов, чудовище вдруг почувствовало, что его заколдованный замок начинает рушиться. Не от ударов тарана. А от того, что кто-то просто предложил ему почитать книгу.

Утро следующего дня встретило их тишиной. Буря, бушевавшая двое суток, выдохлась, оставив после себя мир, укутанный в белое пуховое одеяло. Небо очистилось, став пронзительно-синим, таким ярким, что глазам было больно смотреть. Солнце, отражаясь от снежных шапок, заливало двор ослепительным светом, превращая каждый сугроб в россыпь алмазов.

Виктор стоял посреди двора. В руках у него был топор — тяжелый колун с длинной рукоятью, который он нашел в сарае.

Работа была простой. Понятной. Здесь не нужно было думать о политике, о ядах или о том, как спрятать тело. Здесь была только физика. Удар — и полено разлетается на две ровные половинки. Еще удар — и четвертинки летят в растущую кучу.

Он работал уже час. Мороз кусал кожу, но Виктор его не чувствовал. Внутри него работала огромная печь метаболизма.

Он снял тулуп еще на третьем полене. Потом рубаху. Теперь он стоял по пояс голый, и от его спины, плеч и рук в морозный воздух поднимался густой пар.

Мышцы перекатывались под кожей, как живые существа. Шрамы от римских ожогов уже превратились в бледные, едва заметные пятна, теряющиеся среди старых отметин — следов от мечей, когтей и стрел, накопленных за тысячу лет.

Вжих. Хрясь.

Звук топора был единственным звуком в долине. Ритмичным, как сердцебиение.

Виктор поднял тяжелый чурбан. Сучковатый дуб, твердый, как камень. Юрген жаловался, что не может его расколоть уже год.

Замах. Топор взлетел вверх, блеснув на солнце. Золотистая щетина на голове Виктора горела ореолом.

Удар.

Чурбан не просто раскололся — он взорвался щепой. Лезвие вошло в колоду-подставку по самую обух.

Виктор выдохнул, опершись на рукоять. Пот стекал по вискам, щипал глаза. Это было хорошо. Это было правильно. Тело, созданное для войны, радовалось мирному труду.

Скрипнула дверь крыльца.

Виктор не обернулся сразу. Он знал, кто это. Он слышал её шаги — легкие, быстрые, совсем не такие, как шарканье Юргена.

— Вы с ума сошли, Виктор!

Он обернулся.

Клара стояла на крыльце, кутаясь в шерстяную шаль. В руках она держала дымящуюся кружку. Её щеки разрумянились от мороза, а глаза были широко раскрыты.

Она смотрела на него. Не на лицо. На тело. На широкую грудь, покрытую испариной, на мощные руки, способные гнуть подковы. Она видела мужчин в деревне — кузнеца, лесорубов. Но это… это было другое. Это была не просто сила. Это была совершенная, пугающая, хищная гармония.

Виктор почувствовал странное смущение. Ему, кто стоял нагишом перед армиями врагов, вдруг захотелось прикрыться. Не потому что он стеснялся. А потому что её взгляд обжигал сильнее, чем «Дыхание Дракона».

— Мне не холодно, Клара, — сказал он, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

— На улице минус десять! Даже медведи спят в шубах! — она спустилась с крыльца, осторожно ступая по расчищенной им дорожке. Снег хрустел под её ботинками.

Она подошла близко. Пар от его тела окутал её, смешиваясь с запахом мороза и свежей древесины.

— Выпейте, — она протянула кружку. — Это сбитень. Горячий.

Виктор взял кружку. Его пальцы коснулись её пальцев. Контраст был разительным: её рука — маленькая, прохладная, и его — огромная, горячая, как печной камень.

Он сделал глоток. Мед, пряности, жар.

Клара не уходила. Она стояла рядом, глядя на его плечо. Там, где ключица переходила в дельтовидную мышцу, белел старый, длинный шрам. След от сарацинской сабли под Дамаском.

— Столько боли… — прошептала она.

Виктор опустил кружку.

— Это просто память, Клара. Кожа помнит лучше, чем голова.

— А это? — она подняла руку.

Виктор замер. Он перестал дышать.

Её пальцы, затянутые в вязаную митенку, потянулись к его шее.

Он мог бы отстраниться. Мог бы перехватить руку. Рефлексы кричали: «Опасность! Ближний контакт!»

Но он стоял неподвижно, как та самая дубовая колода.

Клара осторожно коснулась его шеи, чуть ниже уха. И сняла маленькую, острую щепку, прилипшую к влажной коже.

— Занозите, — сказала она просто.

Её прикосновение длилось секунду. Но для Виктора оно растянулось в вечность. Он чувствовал тепло её дыхания на своей груди. Видел, как дрожат её ресницы. Чувствовал запах её волос — лаванда и чистота.

Она была так близко, что он мог бы обнять её одной рукой и спрятать от всего мира. Или раздавить.

Эта мысль испугала его. Он сделал шаг назад.

— Спасибо, — голос прозвучал хрипло, глухо.

Клара опустила руку. Она тоже смутилась, осознав, насколько интимным был этот жест. Румянец на её щеках стал ярче.

— Дедушка просил сказать… — она запнулась, глядя на свои ботинки. — Что обед готов. И что если вы переколете все дрова, нам нечего будет делать следующей зимой.

Виктор усмехнулся. Напряжение, висевшее в воздухе натянутой струной, немного ослабло.

— Скажи мастеру Юргену, что я просто плачу за ночлег.

— Вы уже заплатили, Виктор. Вы перевели рецепт. Староста уже прислал нам окорок в благодарность.

Она подняла на него глаза. В них снова плескалось то самое выражение. Восхищение, смешанное с чем-то еще. С чем-то теплым, женским, обещающим.

— Оденьтесь, пожалуйста, — тихо попросила она. — Не потому что холодно. А потому что…

Она не договорила. Развернулась, взметнув юбкой снежную пыль, и быстро пошла к дому.

Виктор смотрел ей вслед. На то, как она взбегает на крыльцо, как скрывается за тяжелой дверью.

Он остался один посреди двора. Солнце слепило. Пар валил от него еще сильнее.

Молча посмотрел на топор. На кучу дров.

В груди, там, где раньше была пустота или холодная ярость, теперь ворочалось что-то странное. Живое. Болезненно-сладкое.

Тут же допил сбитень залпом. Горячая жидкость обожгла горло.

Виктор подхватил рубаху, валявшуюся на поленнице. Натянул её на мокрое тело. Ткань прилипла к спине.

Ему нужно было уйти. Уйти сейчас, пока перевал открыт, пока дорога чиста. Уйти от этих глаз, от этого запаха, от этой опасной, смертельной нежности.

Но вместо этого он наклонился, поднял следующее полено и поставил его на колоду.

Еще один день. Он останется еще на один день. Только чтобы закончить работу.