Виктор усмехнулся. Лихорадка? Его организм переваривал яды Борджиа и чуму Юстиниана. Простуда ему не грозила. Но спорить не хотелось. Хотелось подчиниться этому спокойному, деловитому тону.

Он наклонился, расстегивая пряжки. Кожа задубела, пальцы слушались плохо.

Рывок.

Сапог сошел с ноги с влажным, чавкающим звуком.

Запахло не розами. Запахло потом, старой кожей и сыростью. Виктор поморщился, ожидая увидеть на лице девушки брезгливость. Придворные дамы Константинополя упали бы в обморок от одного вида этих ног — сбитых, покрытых старыми шрамами и свежими мозолями.

Клара даже не моргнула. Она смотрела на его ступни как мастер смотрит на сломанный механизм — оценивая объем работы.

— Сидите, — приказала она. — Я сейчас.

Она метнулась к печи, где стоял большой медный чан с водой.

В этот момент скрипнула дверь в глубине дома.

— Клара? Кого там черт принес на ночь глядя?

Голос был скрипучим, ворчливым, похожим на звук несмазанной телеги.

В проеме показалась фигура. Старик в ночном колпаке, спускающемся на ухо, и в длинной ночной рубахе, поверх которой была накинута овчинная жилетка. В руке он держал огарок свечи, а другой рукой прижимал к груди толстую книгу, словно щит.

Юрген. Аптекарь.

Глаза у старика были маленькими, глубоко посаженными, но острыми, как буравчики. Он щурился, пытаясь разглядеть гостя в полумраке.

Виктор медленно поднялся. Скамья жалобно скрипнула. Он выпрямился во весь рост, едва не задевая макушкой балки потолка.

Глаза старика округлились. Свеча в его руке дрогнула.

— Святые угодники… — пробормотал Юрген, пятясь назад. — Это что еще за голем? Клара, ты впустила в дом великана? Или это медведь, который научился носить плащ?

— Это путник, дедушка, — Клара уже несла медный таз, от которого валил пар. — Его зовут Виктор. Он сбился с дороги на перевале.

— Сбился с дороги? — старик фыркнул, но страх в его глазах сменился подозрением. Он подошел ближе, бесстрашно задирая голову, чтобы заглянуть гостю в лицо. — На перевале нет дорог для честных людей в такое время. Либо контрабандисты, либо дезертиры, либо те, кого ищут с собаками. Ты кто такой будешь, верзила?

Виктор смотрел на старика сверху вниз. Маленький, сутулый, с кустистыми седыми бровями и носом-картошкой. Он напоминал гнома из сказок. В одной руке Виктор мог бы раздавить его, как сухой орех. Но от этого ворчуна веяло такой домашней, безопасной злостью, что губы сами растянулись в улыбку.

— Я не контрабандист, мастер, — бас Виктора заполнил комнату, заставив посуду на полках тихо звякнуть. — И собак за мной нет. Я просто иду на север.

— На север… — передразнил Юрген, но отступил, видя, что гость не собирается грабить или убивать. — Все идут на север. Или на юг. А оседают у меня на шее.

— Дедушка! — Клара поставила таз на пол перед Виктором. — Прекрати. Герр Виктор заплатит. А сейчас ему нужна помощь. Посмотри на его ноги.

Юрген перевел взгляд вниз. Профессиональный интерес победил ворчливость. Он хмыкнул, подойдя ближе.

— Мда. Сбиты в кровь. Грибка нет, это хорошо. Но мозоли… Ты что, шел босиком по щебню?

— Сапоги плохие, — коротко ответил Виктор.

— Сапоги-то итальянские, — старик прищурился. — Дорогие. Но старые. Ладно, садись обратно, пока не проломил мне пол.

Виктор послушно сел.

Клара опустилась на колени перед ним. Она закатала рукава своего простого платья, обнажив тонкие, белые руки.

— Опустите ноги в воду, Виктор.

Он замешкался. Ситуация была странной. Неправильной. Он — Виктор Крид, убийца бессмертных, кошмар Рима — сидел на кухне в глухой деревне, а юная девушка собиралась мыть ему ноги.

— Я могу сам, — пробормотал он.

— Опускайте, — в голосе Клары зазвенела сталь. Лекарь отдавал приказ пациенту.

Виктор опустил ступни в горячую воду. Блаженство. Боль отступила, растворяясь в тепле. Вода пахла ромашкой и чем-то хвойным.

Клара взяла жесткую мочалку и кусок мыла.

Её руки коснулись его кожи.

Виктор вздрогнул. Рефлекс. Его тело привыкло ждать от прикосновений боли или удара. Нежность была чуждым языком.

Клара подняла на него глаза.

— Больно?

— Нет. Непривычно.

Она начала мыть его ступни. Осторожно, но уверенно. Смывала дорожную грязь, кровь с лопнувших мозолей. Её пальцы были мягкими, но сильными.

Юрген, ворча под нос, подошел к шкафу с множеством маленьких ящичков.

— Ромашка успокоит, но тут нужна мазь с живицей, — бубнил он, гремя склянками. — И, пожалуй, немного барсучьего жира. Клара, где банка с синей этикеткой?

— На второй полке, дедушка. За сушеной жабой.

Виктор сидел, боясь пошевелиться. Он смотрел на макушку девушки, склонившейся над его ногами. На выбившуюся прядь волос, которая щекотала ей щеку. На её руки, которые без брезгливости касались его шрамов — старых, белых рубцов от кандалов, от стрел, от зубов волка.

— Откуда эти шрамы? — тихо спросила она, проводя пальцем по длинному рубцу на лодыжке.

— Жизнь… — ответил он уклончиво.

— Сильно досталось, — она не подняла глаз, продолжая омывать рану. — Вы воин?

— Был.

— Солдаты приносят беду, — подал голос Юрген, ставя на стол баночку с мазью. — Проходят мимо, топчут посевы, пугают девок, а потом ищи ветра в поле. Надеюсь, ты здесь не задержишься, верзила?

— Дедушка!

— Что «дедушка»? Я правду говорю. У нас тут тихо. Мы тут сами по себе.

Виктор посмотрел на старика. В его ворчании слышался страх. Страх за внучку. Страх за свой маленький мир.

— Я уйду, как только кончится буря, — сказал Виктор твердо. — Я не ищу войны. Я ищу тишины. Как и вы.

Юрген посмотрел на него долго, изучающе. Потом кивнул, словно приняв какое-то решение.

— Тишина… Тишина — товар редкий. Дороже золота. Ладно. Буря затянется дня на два, судя по тому, как ломит мою поясницу.

Клара закончила мыть ноги. Вытерла их грубым льняным полотенцем. Взяла баночку с мазью.

Мазь пахла резко — скипидаром и мятой.

— Будет щипать, — предупредила она.

Она начала втирать мазь в сбитые места. Щипало. Сильно. Но эта боль была правильной. Исцеляющей.

Виктор закрыл глаза.

Ощущение чужих рук на коже, тепло очага, запах трав, ворчание старика — все это сплеталось в кокон. Кокон безопасности.

Ему вдруг стало страшно. Страшно, что это сон. Что сейчас он откроет глаза и увидит сырой камень римской канализации или дымящиеся руины Монте-Кассино.

Но это был не сон.

— Вот и все, — Клара выпрямилась, вытирая руки о передник. — Теперь чистые носки. Шерстяные.

Она достала из сундука пару толстых вязаных носков.

— Это папины… — тихо сказала она. — Они ему больше не нужны.

Виктор принял носки. Они были колючими, теплыми.

— Спасибо, Клара.

Она улыбнулась. Устало, но искренне.

— Вам постелем здесь, у печи, — распорядился Юрген. — На лавке. В горницу я тебя не пущу, не обессудь. Медведям место в берлоге, а не на перинах.

— Мне подойдет и пол, — отозвался Виктор.

— Еще чего. Простудишь почки — кто тебя лечить будет? Опять мы? Клара, дай ему овчинный тулуп.

Через десять минут свет погас. Остался только красный отсвет углей из очага.

Виктор лежал на широкой лавке, укрытый тулупом, пахнущим овцами. Под головой был его мешок.

В доме стало тихо. Только наверху, на втором этаже, скрипнули половицы — Клара и Юрген ушли спать.

Буря за окном ревела, пытаясь разнести этот маленький мир в щепки. Но здесь, внутри, было тепло.

Виктор смотрел на угли.

Он не чувствовал себя чудовищем. Впервые за вечность он чувствовал себя просто уставшим человеком, которому позволили снять сапоги и отдохнуть.

Закрыл глаза и провалился в сон без сновидений. Сон, в котором не было крови, а был только запах лаванды и ощущение легких рук на уставшей коже.

Утро не принесло солнца. Буря, запертая в узкой горной долине, металась от скалы к скале, как пойманный зверь, вымещая злобу на крышах Санкт-Гильгена. Снег сменился ледяным дождем, барабанившим по черепице с настойчивостью тысячи крошечных молотков. Мир снаружи исчез, растворился в серой мути, оставив только этот дом, пахнущий воском и сушеными травами.