— Вниз, — сказал он пустоте. Голос прозвучал хрипло, как треск сухого дерева.

Он молчал уже две недели. С тех пор, как покинул Верону, он не сказал ни слова, кроме редких заказов еды в придорожных трактирах, где на него смотрели как на привидение. Ему не нужно было выдумывать себе имя. Ему не нужно было прятаться. Для этого мира он был никем. Просто еще один бродяга с широкими плечами и тяжелым взглядом.

Спуск был долгим. С каждым шагом ветер становился тише, злобный вой сменялся глухим шумом вековых сосен, чьи лапы прогибались под снегом. Воздух теплел, становясь плотным, насыщенным запахом хвои, мокрой коры и дыма.

Деревня возникла из сумерек внезапно, словно выросла из-под снега. Десяток домов, сложенных из грубого камня и потемневшего от времени дерева, с острыми крышами, придавленными валунами, чтобы буря не сорвала кровлю. Никаких стен. Никакой стражи. Только плетни, сугробы и далекий лай собак.

Санкт-Гильген. Название, которое он увидел на покосившемся, обросшем мхом указателе у развилки. Место, которого нет на картах. Тупик мира.

Виктор прошел мимо первого дома. За толстой бревенчатой стеной мычала корова. Пахло навозом — густой, тяжелый запах жизни, который показался ему слаще лучших духов Константинополя.

В центре деревни, у замерзшего колодца, стояло здание побольше остальных. Таверна? Нет. Шума не было. Над дверью, скрипя на ветру, раскачивался кованый знак: медная ступка и пучок сушеных трав.

Аптека. Лавка лекаря.

Странно. Аптека в такой глуши, где обычно лечатся молитвой, подорожником и крепким шнапсом?

Ноги гудели. Желудок, привыкший к дисциплинированному голоду, вдруг сжался болезненным спазмом, почуяв запах, идущий из трубы этого дома. Запах печеного хлеба с тмином.

Виктор подошел к двери. Она была массивной, дубовой, потемневшей от времени, но украшенной искусной резьбой — переплетающиеся листья, змеи, цветы эдельвейса. Работа мастера, который любил свое дело.

Постучать?

Огромный кулак в перчатке замер в воздухе. Он привык выбивать двери. Привык, что двери открываются от страха перед тем, кто за ними стоит.

Вдохнуть. Выдохнуть.

Тук-тук-тук.

Звук получился глухим, вежливым.

Тишина. Потом — шаги. Легкие, быстрые. Не шарканье старика, не тяжелая поступь хозяина.

Засов лязгнул. Дверь открылась, но не настежь, а осторожно, на длину дверной цепочки.

В щели показался свет свечи и половина лица.

Девушка. Лет девятнадцати, не больше. Каштановые волосы выбивались из-под простого чепца непослушными прядями. Огромные карие глаза смотрели в темноту. В них не было страха. Только любопытство и капля усталости.

Она подняла свечу выше, пытаясь рассмотреть гостя.

Виктор знал, что она видит перед собой. Гиганта, закрывающего плечами проем. Фигуру в грязном, промокшем плаще, с капюшоном, скрывающим лицо. Пугало. Разбойника с большой дороги.

— Аптека закрыта, герр, — голос у нее был чистый, звонкий, как горный ручей, звенящий по камням. — Дедушка уже спит. Приходите утром.

Виктор медленно откинул капюшон.

Свет свечи упал на его лицо. На короткий золотой ежик волос, на жесткие скулы, покрытые светлой щетиной. И на глаза.

Ярко-голубые глаза, в которых застыла вековая усталость, встретились с теплыми карими.

— Мне не нужно лекарство, фройляйн, — он старался говорить мягко, приглушая свой природный бас, но голос все равно рокотал, как камнепад вдалеке. — Я сбился с пути. Метель на перевале замела тропу. Мне бы воды. И угол, где не дует. Я заплачу.

Его рука, большая и грубая, потянулась к кошелю на поясе.

Девушка смотрела на него. Не на кошель. На его лицо. Она словно читала что-то, написанное на его лбу невидимыми чернилами.

Любая другая на её месте захлопнула бы дверь и задвинула засов.

Вместо этого она сняла цепочку.

— У нас не постоялый двор, — сказала она, открывая дверь шире и отступая в сторону, пропуская его. — Но в такую ночь даже волка в лес не гонят. Заходите. Только тихо. Дедушка ворчит, когда его будят.

Виктор шагнул через порог. Ему пришлось пригнуть голову, чтобы не задеть макушкой низкую притолоку.

Внутри пахло не больницей. Пахло сушеными яблоками, пчелиным воском, старой бумагой и горной лавандой. Запахи были такими густыми, что их можно было пить.

Тепло ударило в лицо мягкой волной, мгновенно вызывая покалывание в замерзших щеках.

Девушка закрыла дверь, навалившись на неё всем телом, чтобы преодолеть порыв ветра, и задвинула засов. Вой бури снаружи сразу стал далеким, ненастоящим.

Она повернулась к нему. В дрожащем свете свечи она казалась совсем маленькой, хрупкой статуэткой рядом с ним.

— Я Клара, — она присела в книксене. Просто, без жеманства, но с врожденным достоинством.

Виктор помедлил секунду. Он смотрел на неё сверху вниз. На этот книксен, на чепец, на руки, держащие медный подсвечник.

Лгать не хотелось. Больше не было смысла.

— Виктор, — сказал он просто. — Виктор Крид.

Имя прозвучало чужеродно в этой уютной комнате. Слишком жестко. Слишком остро.

Но Клара лишь кивнула, словно ожидала чего-то подобного.

— Садитесь к огню, герр Крид. Вы промерзли, у вас губы синие.

Она указала тонкой рукой на очаг в глубине комнаты, где за решеткой уютно тлели рубиновые угли.

Виктор прошел к грубой деревянной скамье. Сел осторожно, боясь, что мебель не выдержит его веса. Старое дерево жалобно скрипнуло, но устояло. Он вытянул ноги к теплу, и пар начал подниматься от его мокрых сапог.

Клара поставила свечу на стол и засуетилась. Её движения были быстрыми, экономными, привычными. Она достала большую глиняную кружку, налила что-то дымящееся из медного чайника, стоявшего у огня. Отрезала толстый ломоть черного хлеба, положила кусок желтого сыра.

— Это все, что есть. Ужин был давно, — она поставила еду перед ним на край стола.

Виктор взял кружку обеими ладонями, грея их о горячую глину.

— Спасибо, — тихо сказал он.

Клара села напротив, подперев щеку кулаком. Она рассматривала его открыто, без стеснения. В её взгляде не было той липкой опаски, к которой он привык. Только интерес ученого, нашедшего редкий минерал.

— Вы не из этих мест, — это был не вопрос, а утверждение. — И не торговец. У торговцев глаза бегают. А у вас… у вас глаза как зимнее небо над пиком Ортлер. Ясные.

Виктор поднял взгляд от кружки. Голубизна его глаз встретилась с теплым карим омутом.

— Я иду издалека, Клара. И я просто хочу согреться.

— Тогда пейте. Это взвар с шиповником и медом. Дедушка говорит, он возвращает силы даже тем, кто устал от жизни.

Виктор сделал глоток. Горячая, кисло-сладкая жидкость обожгла горло, разливаясь внутри благодатным теплом.

Вкус жизни. Вкус дома, которого у него никогда не было.

Он посмотрел на огонь, потом на девушку, которая сидела в круге света и улыбалась ему — чудовищу, пришедшему из ночи. И впервые за сотни лет зверь внутри него свернулся клубком, спрятал когти и закрыл глаза.

Тишина в комнате была плотной, сонной, нарушаемой лишь треском поленьев в очаге да завыванием ветра в печной трубе. Буря билась в ставни, скреблась ледяными когтями, требуя впустить холод внутрь, но дом стоял крепко. Он был маленькой крепостью уюта посреди белого безумия.

Виктор поставил пустую кружку на стол. Глина стукнула о дерево глухо, тяжело.

Тело начало оттаивать. Это был мучительный процесс. Кровь, возвращаясь в замерзшие конечности, приносила с собой тысячи мелких иголок. Пальцы ног в мокрых сапогах горели огнем, колени ныли, напоминая о каждом пройденном километре каменистой дороги.

Он посмотрел на свои ноги. Сапоги, когда-то дорогие, из хорошей кожи, теперь превратились в бесформенные комья грязи и льда. Под ними натекла лужица темной воды.

— Вам нужно снять обувь, герр Виктор, — голос Клары прозвучал мягко, но настойчиво. Она уже убрала хлеб и сыр, смахнула крошки в ладонь. — Нельзя сидеть с мокрыми ногами. Схватите лихорадку, а у меня закончилась кора ивы.