— … Pater noster… и сохрани от стрелы в живот… qui es in caelis… и дай золота немного, чтобы маме послать… sanctificetur nomen tuum… и чтобы сапоги не прохудились…

Виктор слышит этот шепот. Он слышит дыхание толпы. Слышит стук сердец, сливающийся в единый ритм ожидания.

На помост поднимается священник.

Отец Томас.

Фигура высокая, сутулая. Ряса грязная, засаленная на животе, подол в засохшей грязи. Но поверх рясы надета богатая епитрахиль, расшитая золотом. Лицо священника красное, покрыто сеткой лопнувших сосудов. Нос — багровый картофель.

Он пьян.

Виктор видит это по движениям. По тому, как рука отца Томаса ищет опору на алтаре. Как дрожат пальцы, сжимающие кадило.

Но глаза священника… В них горит странный огонь. Фанатизм, смешанный с болью.

Томас поднимает руку. Толпа затихает.

— Братья! — голос священника хриплый, сорванный, но мощный. Он не говорит, он лает. — Сегодня, в этой грязи, в этой дыре, родился Бог! Не во дворце! Не в шелках! В хлеву! Среди дерьма и соломы! Как мы!

Толпа выдыхает. Слова падают в души, как искры в сухую траву.

— Он пришел страдать! — продолжает Томас, размахивая кадилом. Дым ладана густыми клубами плывет над головами. — И мы страдаем! Мы мерзнем! Мы голодаем! Мы убиваем! Но это путь! Путь к свету через кишки и кровь!

Экстаз нарастает. Женщины (прачки и маркитантки) начинают рыдать. Рыцари опускают головы.

— Кто без греха? — орет Томас, глядя в темноту безумными глазами. — Нет таких! Все мы убийцы! Но Крест отмоет! Кровь Христа отмоет кровь на ваших руках! Пейте! Ибо это Кровь Нового Завета!

Он поднимает чашу.

Солдаты падают на колени. Тысячи коленей вминаются в сицилийскую грязь. Лязг доспехов. Шорох одежды.

— Corpus Christi!

Виктор остается стоять.

Он не может опуститься на колени. Ноги не сгибаются. Внутри нет пружины веры, которая заставила бы склонить голову перед деревянным символом и пьяным стариком.

Он смотрит на отца Томаса.

Священник замечает это. Взгляд водянистых глаз пересекается с взглядом Виктора.

Секунда контакта.

Томас видит возвышающуюся фигуру в медвежьей шкуре. Видит глаза, светящиеся в темноте как у волка.

Рука священника с чашей дрожит. Вино выплескивается, красной каплей падает на белый алтарный покров. Как кровь на снег.

Томас отводит взгляд. Страх. Он узнал. Или почувствовал. В этом человеке нет Бога. В нем есть что-то другое. Древнее. То, что церковь пыталась выжечь веками, но что всегда возвращается с войной.

Месса продолжается.

Пение. Тысячи глоток, грубых, прокуренных, простуженных, пытаются вывести «Gloria in excelsis Deo». Получается жутко. Низкий, вибрирующий гул, от которого дрожит земля. Это не ангельский хор. Это рев стаи, призывающей удачу в охоте.

Виктор поднимает голову к небу.

Над лагерем, над дымом костров и вулкана, разверзлась бездна. Ветер разогнал тучи.

Луна.

Полная, холодная, мертвенно-бледная. Она висит прямо над Этной. Ее свет заливает склон вулкана, превращая черный пепел в серебро.

Облака плывут быстро, гонимые штормовым ветром на высоте. Рваные, темные клочья. Они меняют форму, складываясь в причудливые фигуры.

Виктору не нужно воображение. Его мозг, лишенный фильтров цивилизации, видит паттерны.

Тень облака накрывает луну.

Очертания меняются.

Вот широкий плащ, развевающийся по небу. Вот шляпа с широкими полями, надвинутая на лоб.

Вот глаз. Один. Горящий лунным светом, в то время как второй скрыт тенью.

И копье. Длинная, тонкая полоса облака, пронзающая небосвод.

Один.

Старый Отец. Бог Висельников. Бог Ярости.

Он здесь. Не в золотом кресте на алтаре. Не в пьяных проповедях. Он в холоде ветра. В стали мечей. В предвкушении резни.

Виктор чувствует, как руны на руках начинают гореть. Не просто тепло, а жар. Ансуз. Руна Бога. Руна Слова.

В голове всплывает звук. Не голос, а вибрация. Стук копыт восьминогого коня по небесной тверди. Карканье воронов.

Хугин и Мунин. Мысль и Память.

Память о Вальхалле. О пиршественном зале, где мясо никогда не кончается, а вино льется из вымени козы Хейдрун. Где раны заживают к вечеру, чтобы утром снова вступить в бой.

Разве это не то же самое, что здесь?

Армия. Бесконечная война. Раны, которые заживают (у него). Вино и мясо (когда повезет).

Земля — это и есть Вальхалла. Только здесь боль настоящая. И смерть иногда окончательная.

— Ты видишь? — шепот рядом.

Виктор опускает взгляд.

Жан дергает его за край плаща. Лицо оруженосца мокрое от слез.

— Что? — голос Виктора звучит глухо, как из бочки.

— Ангелов… Отец Томас говорит, ангелы поют. Ты видишь их?

Виктор снова смотрит на небо.

Силуэт Одноглазого распадается. Ветер рвет облака в клочья. Остается только холодная луна и дым вулкана.

— Нет, — отвечает Виктор. — Я вижу дым.

— А я слышу… — Жан закрывает глаза, улыбаясь блаженной, глупой улыбкой. — Они обещают, что мы вернемся домой.

Виктор не разрушает иллюзию. Вера — это щит. Слабым нужен щит. Сильным нужен меч.

Месса заканчивается.

Томас благословляет толпу размашистым крестным знамением.

— Идите с миром! И готовьте мечи, ибо дьявол не дремлет!

Толпа начинает расходиться. Люди обнимаются. Враги на один вечер становятся братьями. Француз протягивает флягу англичанину. Нормандец хлопает по плечу гасконца.

«Мир на земле и в человецех благоволение».

Ложь. Завтра они снова будут грызть глотки за кусок хлеба.

Виктор поворачивается, чтобы уйти. Ему здесь тесно. Запах ладана вызывает тошноту. Ему нужен чистый воздух.

— Стой, сын мой.

Рука ложится на плечо. Рука тяжелая, но дрожащая.

Отец Томас.

Священник спустился с помоста. Он стоит рядом, дыша перегаром и чесноком. Вблизи видно, насколько он стар и разрушен. Глаза красные, но взгляд цепкий.

— Ты не молился, — говорит Томас. Не обвинение. Констатация.

Виктор смотрит на руку священника на своем плече. Медвежий мех под пальцами Томаса кажется черным.

— Я охранял, — ответ ровный.

— Охранял кого? — Томас щурится. — Свою душу? Или нас от дьявола?

Священник наклоняется ближе.

— Я видел тебя, — шепот. — В городе. У ворот. Ты держал створки. Один.

Виктор молчит.

— А потом, — продолжает Томас, — я видел, как в тебя попало копье. Но ты стоишь здесь. И крови нет.

Пальцы священника сжимают плечо сильнее. Он ищет подтверждение. Ищет плоть под мехом.

— Кто ты? — вопрос, который задают все.

Виктор медленно убирает руку священника. Аккуратно. Без агрессии. Как убирают сухую ветку с дороги.

— Я солдат, падре. Я тот, кто делает вашу работу, когда молитвы не помогают.

Томас отшатывается. В его глазах мелькает ужас. Он узнал эту фразу. Или интонацию.

— В тебе нет смирения, — бормочет священник. — В тебе гордыня Люцифера.

— Во мне сила, — поправляет Виктор. — А сила нужна и королю. И Богу. Иначе зачем мы здесь?

Он разворачивается и уходит.

Прочь от алтаря. Прочь от света факелов. В темноту, к окраине лагеря, где шумит море.

Там, в темноте, спокойнее.

Жан догоняет его через минуту.

— Чего он хотел? — спрашивает Крыса, оглядываясь на священника. — Просил исповедоваться?

— Нет. Хотел узнать, верю ли я в чудеса.

— И что ты сказал?

Виктор останавливается. Смотрит на свои ладони. В лунном свете шрамы на них кажутся серебряными линиями судьбы, переписанной заново.

— Я сказал, что чудо — это когда копье ломается о ребро, — произносит он.

Они идут к своей палатке.

В лагере начинается пьянка. Рождественская ночь переходит в фазу буйства. Слышны песни, женский визг, звуки волынок.

Виктор садится у входа в палатку. Достает кусок промасленной тряпки и начинает чистить шлем. Металл должен блестеть. Не для красоты. Чтобы грязь не разъедала сталь.

Он смотрит на звезды.

Один ушел. Облака рассеялись. Но чувство присутствия осталось.