Виктор выходит из ниши. Берет бочонок. Вес — около ста фунтов.

Подъем на плечо. Легко. Мышцы спины принимают груз привычно.

— Что там? — Жан ждет наверху, боясь спускаться в темноту. — Золото?

Виктор выходит на свет.

— Лучше.

Они идут через город к порту.

Там, у складов генуэзских купцов, идет настоящая торговля. Генуэзцы, как стервятники, приплыли следом за армией. Они продают еду, оружие, теплую одежду. Продают втридорога, забирая награбленное за бесценок.

Рынок у складов бурлит. Солдаты меняют серебряные подсвечники на кусок сыра. Золотые кольца — на новые сапоги.

Виктор ставит бочонок на прилавок самого крупного торговца. Толстый генуэзец в меховой шапке смотрит на грязного гиганта с презрением.

— Вино не беру, — бросает купец. — Вся Мессина залита вином. Его хоть жопой пей. Проваливай.

Виктор молча вынимает из-за пояса бутыль. Ту самую, с отбитым горлышком.

Ставит перед купцом.

Запах муската перебивает вонь рыбы и гавани.

Ноздри купца дергаются. Глаза, заплывшие жиром, открываются шире. Он знает этот запах. Сиракузский мускат пятидесятилетней выдержки. Редкость. Сокровище.

— Откуда? — голос купца меняется. Становится вкрадчивым.

— Погреб епископа, — врет Виктор. Или не врет. Ему все равно.

Купец берет бутыль. Делает крошечный глоток. Зажмуривается.

— Бочонок такой же?

Кивок.

— Что хочешь? — купец оглядывает Виктора. — Деньги? Могу дать десять… нет, двенадцать дукатов. Это щедро.

Виктор качает головой.

Рука указывает на заднюю стенку лавки. Там висят шкуры.

Медвежья шкура. Огромная, бурая, густая. И плащ, подбитый волчьим мехом. Тяжелый, длинный, с капюшоном.

— Тепло, — говорит Виктор.

Купец смеется.

— Ты с ума сошел, верзила. Этот мех стоит в три раза больше твоего вина. Это русский медведь!

Виктор кладет ладонь на бочонок. Вторая рука ложится на рукоять фальшиона.

Движение едва заметное. Просто смена позы. Но в воздухе повисает угроза. Статика нарушается обещанием насилия. Глаза гиганта вспыхивают холодным светом.

— Вино. Или кровь.

Купец сглатывает. Он видел таких солдат. С ними нельзя торговаться как с людьми. С ними торгуются как со стихией. Откупиться дешевле, чем умереть.

— Ладно, — машет рукой генуэзец. — Забирай. Грабитель.

Виктор берет плащ. Шкура тяжелая, пахнет зверем и выделкой. Он набрасывает ее на плечи.

Мгновенно меняется ощущение мира.

Холодный ветер больше не кусает. Мех создает кокон, сохраняющий тепло тела. Вес приятен. Это броня от зимы.

Купец уже прячет бочонок, боясь, что гигант передумает.

Виктор поворачивается к Жану.

Крыса стоит, глядя на плащ с завистью. Сам он одет в три краденых туники, надетых одна на другую, но все равно дрожит.

Виктор возвращается к прилавку. Указывает на шерстяное одеяло. Плотное, серое, армейское.

— И это.

— Эй! — возмущается купец. — Мы так не договаривались!

Виктор наклоняется над прилавком. Его лицо оказывается в дюйме от лица торговца.

— Сдача.

Купец бледнеет. Швыряет одеяло.

Виктор ловит его на лету. Бросает Жану.

— Укутайся.

Жан хватает одеяло, заворачивается в него как в тогу.

— Ты лучший, Виктор! — бормочет он. — Святой человек! Хоть и страшный.

Они уходят с рынка.

Виктор идет медленно. В новом плаще он выглядит еще огромнее. Похож на медведя, вставшего на задние лапы. Люди расступаются.

Теперь можно зимовать. Есть тепло. Есть еда (на деньги Жана). Есть цель.

Но мародерство не закончено. Нужно еще кое-что.

Они проходят мимо кузницы. Местные кузнецы, согнанные завоевателями, работают под присмотром стражи. Звон молотов. Искры.

Виктор останавливается.

В углу двора валяется груда лома. Ржавые подковы, обломки мечей, цепи. И шлем.

Простой железный шлем-таблетка. Грязный, с вмятиной на боку. Но металл толстый.

Виктор заходит во двор. Кузнецы замирают.

Он поднимает шлем. Примеряет. Мал. Голова не влезает.

Берет молот, лежащий на наковальне.

Удар.

Шлем плющится. Виктор бьет изнутри, используя рог наковальни. Расширяет поля. Рихтует форму под свой череп.

Удар за ударом. Металл звенит, покоряясь грубой силе.

Кузнецы смотрят молча. Никто не смеет потребовать плату. Этот человек работает с железом так, будто оно — глина.

Наконец, готово. Грубая, уродливая каска. Никаких украшений. Просто кусок стали, защищающий мозг.

Виктор надевает шлем. Сидит плотно. Завязки из кожи врезаются в подбородок.

Теперь комплект полон.

Он бросает кузнецам монету — одну из тех, что дал Роберт де Сабле. Серебро звякает о наковальню.

— За аренду.

Выход на улицу.

Ветер усиливается. Начинается дождь. Но теперь он не страшен. Вода скатывается по промасленному меху плаща, не доставая до кожи.

Жан семенит рядом, звеня своим мешком.

— Куда теперь? В лагерь? Спать?

Виктор смотрит на крепостную стену. Там, на башне, поднимают флаг Ричарда. Лев на красном поле.

— Нет, — говорит он. — Искать место для драки.

— Зачем? — пугается Жан. — Мы же только что подрались! Весь город наш!

— Навык ржавеет быстрее железа. Нужно тренироваться.

Зверь не хочет спать. Зверь хочет быть готовым. Впереди долгие месяцы бездействия. Бездействие — это смерть. Статика хороша для отдыха, но губительна для рефлексов.

Виктор идет к окраине лагеря, где стоят палатки наемников-брабансонов. Там всегда есть круг для борьбы. Там делают ставки. Там можно ломать кости легально.

Плащ развевается за спиной. Внутри, под шкурами и шрамами, сердце бьется ровно и мощно.

Он готов к зиме.

Рождество приходит в лагерь не со звоном серебряных колокольчиков и запахом имбирного печенья. Оно приходит с ледяным ветром, несущим пепел с Этны, и запахом дешевого ладана, который пытаются жечь, чтобы перебить вонь тысяч немытых тел.

Двадцать пятое декабря 1190 года.

Ночь.

Лагерь крестоносцев превратился в море огня. Костры горят везде — у каждой палатки, у каждого навеса. Дрова в дефиците, поэтому в ход идет все: обломки лодок, заборы, мебель из разграбленных домов, даже сухой навоз мулов. Пламя пляшет, отбрасывая длинные, дерганые тени на мокрую землю.

Люди празднуют рождение Спасителя.

Празднуют отчаянно, как могут праздновать только те, кто знает, что до следующего Рождества доживут не все. Вино льется рекой. То самое, кислое, разбавленное, но пьянящее. Смех смешивается с молитвами. Пьяные слезы капают в грязь.

В центре лагеря, на утоптанной площадке перед шатром легата, сооружен алтарь.

Грубая конструкция из пустых бочек, накрытая бархатом — трофейным, снятым с какого-то сицилийского вельможи. На бархате стоит золотой крест, сияющий в свете факелов. Рядом — чаша для причастия.

Толпа.

Тысячи солдат стоят плечом к плечу. Рыцари в полированных кирасах, поверх которых наброшены меховые плащи. Лучники в кожаных куртках. Оборванная пехота, кутающаяся в тряпье. Все смотрят на крест. В глазах — надежда. Страх. Жажда чуда.

Виктор стоит на краю этого людского моря.

Он огромен в своем новом одеянии. Медвежья шкура, купленная у генуэзца, делает фигуру еще массивнее. Мех топорщится на ветру. Голова непокрыта. Шлем висит на поясе, ударяясь о ножны фальшиона.

Абсолютная статика.

Вокруг движение: люди крестятся, падают на колени, бьют себя в грудь. Виктор стоит неподвижно, как менгир, забытый древними на пустоши. Руки скрещены на груди. Взгляд ледяных глаз скользит поверх голов, не цепляясь за лица.

Рядом, у ног гиганта, стоит Жан «Крыса».

Оруженосец преобразился. Он умыт (впервые за месяц). Волосы причесаны пятерней. На шее, поверх грязной рубахи, висит новая, чистая лента. В руках — огарок свечи, который он бережет от ветра ладонями.

Жан шепчет молитву. Быстро, скороговоркой, мешая латынь с простонародным французским.