Следующее движение — выпад.

Острие фальшиона — в смотровую щель шлема рыцаря.

Точный, хирургический удар. Лезвие вошло глубоко. Рыцарь рухнул на колени, затем плашмя.

Ричард обернулся.

На долю секунды взгляды Короля и Бессмертного встретились.

Серые стальные глаза против синих ледяных.

В глазах Ричарда мелькнуло удивление. Он увидел солдата, который был выше его самого. Увидел окровавленный обломок доски в одной руке и тесак в другой. Увидел, как из раны на груди солдата перестает течь кровь.

Кивок. Короткий, почти незаметный кивок короля солдату.

— Вперед! — рявкнул Ричард, разворачивая коня. — К дворцу Танкреда!

Бой покатился дальше.

Виктор остался у фонтана. Адреналин начал спадать.

Он опустил руку в воду. Смыть кровь. Вода была теплой и соленой от чужой жизни.

Рядом, из тени арки, вылез Жан. Живой. Грязный, дрожащий, но с целым мешком за спиной.

— Ты видел? — шепот Жана срывался на визг. — Сам Король! Он посмотрел на тебя!

Виктор вытер лицо мокрой ладонью.

— Он просто искал, кого еще убить.

— Нет! Это знак! Мы богаты, Виктор! Теперь мы в гвардии!

Виктор посмотрел на свои руки. Костяшки сбиты. Ногти сорваны. Но боли нет.

— Мы в дерьме, Жан. Как и были.

Он поднял с земли шлем убитого рыцаря. Хорошая сталь. Нормандская работа.

— Бери, — бросил он Жану. — Продашь. Купишь еды.

Жан схватил трофей.

Город пылал. Дым от пожаров смешивался с дымом вулкана, закрывая солнце. Мессина пала.

Улицы были завалены телами. Англичане праздновали победу самым древним способом — насилием и грабежом.

Виктор шел сквозь этот ад спокойно. Он не трогал женщин. Не вламывался в дома. Он искал кузницу. Ему нужен был молот, чтобы выправить вмятину на наплечнике, оставленную камнем.

Снаряжение важнее золота.

В переулке он увидел сцену.

Трое солдат загнали в угол девушку. Одежда разорвана. Крик застрял в горле.

Виктор остановился.

Это не его дело. Это право победителей. Так было всегда. В Риме. В землях викингов. В Англии.

Но что-то внутри скрипнуло. Может, воспоминание о запахе тимьяна, которого здесь еще не было, но который должен был появиться в будущем. Или просто раздражение от лишнего шума.

Он подошел.

Тень накрыла насильников.

— Пошли вон.

Солдаты обернулись. Пьяные глаза, перекошенные рты.

— Вали отсюда, урод! Мы первые нашли!

Виктор не стал повторять.

Удар ногой в колено ближайшего. Хруст сустава. Вопль.

Захват двух голов оставшихся. Сведение их вместе.

Бум.

Звук похож на удар двух кокосов друг о друга. Солдаты осели на землю, потеряв сознание.

Девушка смотрела на спасителя с ужасом. Она не видела рыцаря в сияющих доспехах. Она видела окровавленного великана с мертвыми глазами.

— Беги, — сказал Виктор.

Она не побежала. Она сползла по стене, закрыв лицо руками.

Виктор постоял секунду. Потом снял с одного из оглушенных солдат плащ и бросил ей.

Он развернулся и пошел дальше. Кузница должна быть где-то рядом. Запах угля вел его.

Мессина стала английской. Но для Виктора она осталась просто очередной точкой на карте боли.

К вечеру город затих. Только стоны раненых и треск догорающих балок нарушали тишину. Ричард устроил свой штаб во дворце. Солдаты заняли дома.

Виктор нашел подвал с вином. Не для того, чтобы напиться. В подвале было прохладно и тихо. Идеальное место для статики.

Он сел на земляной пол, прислонившись спиной к бочке. Положил фальшион на колени.

Рана на груди затянулась полностью. Остался лишь белый шрам. Еще один в коллекцию.

Жан нашел его через час. Притащил жареную курицу и кусок дорогого бархата.

— Сшил бы себе новый дублет, — предложил Крыса, жуя ножку.

Виктор взял курицу. Кости захрустели на зубах.

— Бархат горит, — ответил он. — И не держит удар. Кожа лучше.

Они сидели в темноте. Наверху праздновали короли. Внизу сидели звери.

Зима обещала быть сытной. Но Виктор знал: это затишье перед настоящей бурей. Восток ждал. И там враги не будут бежать от вида горящих глаз. Там они будут знать, как убивать демонов.

Он закрыл глаза. Темнота приняла его. Статика вернулась.

Сердце билось ровно. Сорок ударов в минуту. Режим ожидания.

Утро после взятия города пахнет похмельем.

Тяжелым, кислым духом, который висит над разграбленными улицами вместе с туманом. Победители спят. Они лежат прямо на мостовой, в чужих домах, в развороченных винных погребах. В обнимку с кувшинами, с награбленным барахлом, с трупами.

Тишина звонкая, прерываемая лишь кашлем, стонами и карканьем ворон. Птицы пируют. Им нет дела до флагов на башнях. Им важно только мясо, которого здесь в избытке.

Виктор идет по улице Виа Маэстра.

Шаги тяжелые, размеренные. Сапоги, починенные накануне, ступают по битому стеклу, по раздавленным фруктам, по лужам застывшего воска. Гамбезон на плечах высох, но покрылся коркой из соли и чужой крови. Холодно. Влажный ветер с пролива пробирает до костей, игнорируя стеганую ткань.

Зимовка будет лютой. Это понятно по цвету неба — белесому, низкому. По сырости, которая въедается в суставы.

Нужно тепло.

Взгляд голубых глаз игнорирует золото.

В грязи валяется серебряный кубок. Мятый, втоптанный в дерьмо мула. Рядом — разорванное ожерелье из жемчуга. Мелкие белые шарики рассыпаны по брусчатке как град.

Золото не греет. Золото тяжелое. Золото привлекает ножи в спину.

Жан «Крыса» бежит следом. Он похож на горбуна — за спиной огромный мешок, набитый до отказа. Карманы оттопырены. На шее, поверх грязных амулетов, висят три золотые цепи. На пальцах — перстни с камнями, которые велики ему размера на два.

— Смотри, Виктор! — шепот Жана дрожит от жадности. Он поднимает с земли кусок парчи. — Это же шелк! Византийский! Стоит целое состояние в Лондоне! Мы богаты! Клянусь яйцами папы римского, мы короли!

Виктор не оборачивается.

— Это тряпка, — голос глухой. — Намокнет — станет тяжелой. Высохнет — сгниет. Брось.

— Бросить⁈ — Жан прижимает парчу к груди. — Ты спятил. За это можно купить ферму! Корову! Жену с приданым!

— Ферма далеко. Зима здесь. Брось.

Жан не бросает. Прячет ткань в мешок. Жадность перевешивает логику. Крыса есть крыса. Она тащит в нору все, что блестит.

Виктор останавливается у богатого особняка.

Двери выбиты. На пороге лежит тело хозяина в дорогом кафтане. Ограблен до нитки, даже сапоги сняты.

Но Виктора интересует не дом. Его интересует запах.

Из темного провала подвала тянет не уксусом, как из разбитых бочек на улице. Тянет дубом, пряностями и старой пылью. Запах выдержки. Запах качества.

Он спускается вниз. Ступени каменные, скользкие.

Внизу темно. Но для глаз зверя тьмы нет. Зрачки расширяются, радужка ловит крохи света, падающего через люк.

Винный погреб.

Большинство бочек разбиты. Пол залит красной жижей по щиколотку. Мародеры здесь уже были. Они пили прямо из пробоин, купались в вине, мочились в него.

Но в дальнем углу, за кучей хлама, есть дверь. Маленькая, неприметная, обитая железом. Замок сбит, но дверь не открыта. Видимо, сил не хватило или терпения.

Виктор подходит. Проводит рукой по дереву. Дуб. Крепкий.

Удар ногой.

Не с размаха. Короткий, резкий толчок пяткой в область замка.

Дверь слетает с петель с жалобным скрипом.

Внутри — ниша. В ней стоит одна бочка. Небольшая, анкерок галлонов на десять. И несколько запыленных бутылей, запечатанных сургучом.

Виктор берет бутыль. Стирает вековую пыль пальцем. Стекло темное, толстое.

Сбивает горлышко ударом о косяк. Ровно, без осколков.

Вдох.

Аромат густой, маслянистый. Мускат. Мед. Травы. Это не пойло для солдат. Это вино для королей. Или для епископов. Оно стоит больше, чем мешок Жана. Но его ценность не в монетах.

Ценность в бартере.