Темнота начала рассеиваться. Но это был не солнечный свет Арсуфа, белый и жестокий. Это был свет луны, пробивающийся сквозь толщу воды. Холодный, голубоватый, спокойный.

Под ногами — не кровавая грязь, а мягкий, прохладный мох.

Воздух — не пыльная взвесь, а кристальная свежесть.

Запах.

Чабрец. Оливковое мыло. И еще запах дождя на раскаленных камнях.

Впереди, из тумана, проступили очертания дома.

Не дворца в Акре. Не лачуги в Англии.

Дом Елены. Тот самый, с глиняными стенами и плоской крышей. Но он не горел. Стены были целыми, белеными известью. Дверь открыта, и оттуда лился теплый, золотистый свет очага.

На пороге сидела женщина.

Она перебирала чечевицу в деревянной миске. Движения рук — спокойные, размеренные. Темные кудри выбивались из-под простого платка.

Виктор (или то, что от него осталось) шагнул вперед.

Ног не чувствовалось, но движение происходило.

Сердце, остановленное стрелой, здесь, в этом месте, затрепетало фантомной болью. Не физической — болью узнавания. Болью тоски.

— Елена… — голоса не было. Мысль прозвучала в голове, но женщина услышала.

Она подняла голову.

Глаза цвета темного меда смотрели прямо на него. В них не было удивления. Только бесконечная, глубокая печаль. И любовь.

Она отставила миску. Встала.

Платье — чистое, белое, без единого пятнышка крови.

Виктор посмотрел на себя.

Он был чудовищем.

Гамбезон превратился в лохмотья, пропитанные черной жижей. Руки — по локоть в красном. С тела капала грязь, оскверняя этот чистый мох. Из груди торчало оперение стрелы, пульсирующее темным светом.

Он хотел сделать шаг к ней. Упасть к ногам. Положить голову на колени и забыть. Забыть войну, забыть Ричарда, забыть запах горелого мяса. Остаться здесь, в этом тихом свете, навсегда.

Но он не мог двигаться.

Невидимая стена, упругая, как натянутая кожа барабана, не пускала.

— Пусти, — безмолвная мольба. — Я устал. Я пришел.

Елена покачала головой. Медленно. Отрицательно.

Она подошла к самой границе невидимой стены. Протянула руку.

Ее ладонь — теплая, живая — коснулась воздуха в дюйме от его лица.

— Нельзя, — её голос звучал не в ушах, а прямо в сердце. Тихий шелест ветра в оливах. — Ты грязный, любимый.

— Я отмоюсь. Я все смою.

— Это не смыть водой. Ты полон. Чаша переливается через край. Но это не та жидкость.

Она указала на стрелу в его груди.

— Железо держит тебя. Железо и клятва.

Видение дома дрогнуло.

За спиной Елены, в золотом проеме двери, возникла Тень.

Огромная. Высокая.

Силуэт мужчины в широкополой шляпе и плаще из волчьих шкур. Единственный глаз горел холодным синим огнем, похожим на тот, что вспыхивал у Виктора в бою.

Один. Старый Бог. Хозяин павших.

Он не звал к себе. Он смеялся. Беззвучно, скаля гнилые зубы. Он держал руку на плече Елены, словно заявляя права на этот покой. Но Виктора он туда не пускал.

«Рано», — пророкотал голос, похожий на камнепад. — «Ты не заслужил покоя. Ты заслужил только битву».

Виктор зарычал. Здесь, в астрале, зверь был сильнее человека.

Он ударил кулаком в невидимую стену.

— Отдай ее!

Стена пошла трещинами, как лед. Но не разбилась.

Елена посмотрела на Тень за спиной, потом снова на Виктора. В её глазах появились слезы.

— Иди, — прошептала она. — Иди назад. Доделай. Сожги их всех. Чтобы мне было не страшно ждать.

Она толкнула его.

Ладонь ударила в грудь, прямо по торчащей стреле.

Удар был легким, как касание бабочки.

Но эффект был подобен удару тарана.

Мир взорвался.

Белый дом, мох, лунный свет — всё разлетелось на осколки.

Тишина лопнула.

Ее сменил рев.

Боль вернулась. Не просто вернулась — она обрушилась всей тяжестью мира, который упал на грудную клетку.

— … ААААХХХ!

Воздух ворвался в легкие с таким звуком, будто разорвали парусину.

Вдох. Резкий, судорожный, болезненный.

Тело выгнулось дугой. Позвоночник хрустнул.

Глаза распахнулись.

Вместо белого потолка дома Елены — серое, пыльное небо Арсуфа.

Вместо запаха чабреца — вонь разлагающихся кишок, пыли и железа.

Виктор лежал на спине. Под ним — труп арабского офицера, превратившийся в месиво. Сверху — небо.

Сердце.

Оно не билось. Оно взрывалось в груди.

Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум.

Удары были редкими, но чудовищно мощными. Каждый толчок крови разгонял по венам жидкий огонь.

Стрела.

Она все еще торчала в груди. Древко вибрировало при каждом ударе сердца.

Но боли смерти больше не было. Была боль жизни. Злая, яростная, требующая действия.

Виктор попытался сесть.

Тело слушалось плохо, словно оно было чужим, деревянным. Руны на коже не просто светились — они дымились. От них шел реальный пар. Ткань гамбезона тлела в местах соприкосновения с рисунком.

Магия крови, запущенная клинической смертью, перешла в фазу «перезагрузки». Ресурс был исчерпан, и организм начал жрать самое себя, чтобы вернуть искру.

Он схватился за древко стрелы.

Пальцы, черные от засохшей крови, сомкнулись на дереве.

Вытащить?

Наконечник с зазубринами. Если рвануть — разворотит все внутри.

Нужно протолкнуть? Нет, слишком глубоко.

Тогда просто убрать лишнее.

Виктор, скалясь от усилия, начал расшатывать стрелу.

Хруст.

Не дерева. Кости. Грудины.

Скрежет металла о кость вызывал тошноту, но это отрезвляло.

Вокруг продолжалась битва.

Он лежал в «мертвой зоне». Волна сражения перекатилась через него и ушла дальше, к шатрам. Здесь остались только трупы и мародеры.

Рядом кто-то копошился.

Грязная фигура обшаривала тела.

Жан.

Оруженосец был жив. Он ползал на коленях среди мертвецов, всхлипывая и бормоча, но не забывая срезать кошели.

— Хозяин… Хозяин… — Жан подполз к телу Виктора. Увидел стрелу в сердце. Увидел стеклянные, открытые глаза (которые были такими секунду назад).

Жан завыл. Тихо, по-собачьи.

— Ну вот… И ты тоже… На кого оставил?..

Крыса протянула руку, чтобы закрыть Виктору глаза. Или проверить, нет ли на шее чего ценного (инстинкт сильнее горя).

В этот момент рука Виктора метнулась и перехватила запястье Жана.

Оруженосец взвизгнул, отпрыгнув назад, но хватка была стальной.

— Не… трогай… — голос Виктора звучал как скрежет могильной плиты. Глухой. Потусторонний.

Жан побледнел так, что веснушки на носу исчезли.

— Ты… Ты же умер! Я видел! В сердце!

Виктор сел.

Резко. Как кукла на пружине.

Из раны в груди вырвалось облачко розовой пены.

— Отказали, — прохрипел он. — Сказали, мест в аду нет.

Он отпустил руку Жана.

Уперся ладонями в землю. Встал.

Ноги дрожали, но держали.

Мир вокруг был четким. Слишком четким. Цвета стали ярче. Звуки — громче. Зрение хищника вышло на новый уровень. Он видел каждый шов на одежде трупов, слышал каждый стон за сотню шагов.

Виктор посмотрел на свою грудь.

Вокруг стрелы рана пузырилась. Плоть двигалась, пульсировала, обхватывая инородное тело, герметизируя пробой. Крови не было.

— Меч, — скомандовал он.

— А? — Жан сидел в пыли, крестясь левой ногой.

— Меч, идиот. Где он?

Фальшион валялся рядом. Лента на рукояти была почти не видна под слоем грязи.

Виктор поднял оружие.

Вес привычный. Родной.

Он посмотрел в сторону битвы.

Там, впереди, дела шли скверно.

Несмотря на прорыв, крестоносцы увязли. Саладин бросил в бой личную гвардию. Кольцо вокруг атакующих сжималось. И где-то там, в центре этого кольца, ревел раненый лев.

Ричард.

Королевский штандарт, с тремя золотыми львами, качался, тонул в море вражеских знамен. Короля отрезали от основных сил.

Виктор почувствовал зов.

Не долга. Не чести.

Азарта.

Там, где король — там самая густая кровь. Там самая лучшая драка.