Сверху обрушилась булава.

Шипастый шар чиркнул по верхнему краю щита, высекая фонтан щепок, и скользнул к шлему.

Реакция опередила мысль. Виктор присел, пропуская смерть над головой. Резкий выпад из-под щита. Фальшион, короткий и злой, как клык кабана, вошел врагу в пах.

Нубиец захлебнулся криком. Глаза вылезли из орбит. Тело обмякло, повисло на щите, мешая двигаться.

Сбросить.

Рывок плечом. Труп отлетел под ноги наступающим, создавая помеху.

Бой распался на сотни личных дуэлей, зажатых в тесном пространстве. Здесь не было места для фехтования. Никаких красивых выпадов, никаких парирований. Только тычки, удары локтями, коленями, кромками щитов. Давка. Духота. Вонь.

Запах чужого пота — острого, мускусного — бил в ноздри. Дыхание врагов смешивалось с дыханием друзей. Лица были так близко, что можно разглядеть поры на коже, гнилые зубы, безумие в зрачках.

Справа, где стоял валлиец, строй прогнулся. Сосед, раненный стрелой в начале боя, не выдержал натиска. Его щит опустился. Тут же в брешь ворвались двое с ятаганами. Удар — и голова валлийца, в расколотом шлеме, откинулась назад. Брызнула кровь, заливая глаза стоящим рядом.

Дыра.

Смертельная опасность. Если враг прорвется внутрь «коробки», к лошадям, начнется паника.

Виктор шагнул вправо. Оставил свою позицию, перекрывая пролом телом.

— Жан! Щит! — рык, похожий на лай.

Оруженосец, трясущийся от ужаса во втором ряду, среагировал на голос хозяина рефлекторно. Сунул свой маленький круглый щит в дыру, пытаясь закрыть брешь.

Этого хватило на секунду.

Виктор встретил прорвавшихся.

Удар фальшионом наотмашь. Лезвие разрубило ключицу первому, застряв в кости.

Не выдернуть.

Второй враг замахнулся ятаганом.

Бросить оружие? Нет.

Виктор отпустил рукоять левой рукой, перехватил запястье врага. Железная перчатка сжала живую плоть с силой гидравлического пресса. Хруст лучевой кости был слышен даже в этом аду.

Враг взвыл, роняя клинок.

Удар головой. Лбом, закованным в сталь, прямо в лицо. Нос нубийца превратился в кровавое месиво.

Рывок фальшиона на себя. Освобожденное лезвие описало дугу и перерезало горло второму.

Два трупа упали, затыкая пролом.

Строй восстановлен.

Но это было только начало.

Психологическое давление нарастало. Сарацины, видя, что стена стоит, пустили в ход барабаны с новой силой.

Бум-бум-бум.

Ритм стал бешеным, рваным. К нему присоединились металлические тарелки, лязг которых сверлил мозг. И пыль.

Пыль поднялась такая, что солнце исчезло окончательно. Мир стал серым, мутным, призрачным. В этой мгле двигались тени, наносили удары, умирали. Не видно, где свои, где чужие. Ориентир только один — спина товарища и щит в руке.

Глотка пересохла до такой степени, что каждый вдох причинял боль. Язык прилип к небу. Пыль скрипела на зубах. Глаза слезились, воспаленные от пота и грязи.

Но самое страшное происходило не спереди. Самое страшное происходило сзади.

За спинами пехоты, в центре построения, закипал котел безумия.

Госпитальеры.

Рыцари, запертые внутри живой стены, сходили с ума. Их кони, израненные шальными стрелами, искусанные слепнями, обезумевшие от запаха крови и тесноты, бесновались. Животные вставали на дыбы, били копытами, крушили ряды собственной пехоты.

— Пустите нас! — ревел голос из-под шлема с черным крестом. — Тр-р-рус! Ричард — трус! Мы здесь сдохнем как скот!

Огромный дестриэ, потерявший управление, боком налетел на второй ряд пехоты. Тяжелый круп сбил с ног двух копейщиков. Кованое копыто опустилось на спину упавшего, ломая позвоночник. Крик своего был страшнее вопля врага.

Хаос.

Пехота оказалась между молотом и наковальней. Спереди — нубийцы с булавами, сзади — обезумевшая кавалерия.

Виктор почувствовал толчок в спину. Кто-то из своих налетел на него, толкнул на вражеские копья.

Удержаться.

Упереться ногой в труп.

Стрела в бедре (про которую забыл в горячке боя) напомнила о себе острой вспышкой боли при резком движении. Наконечник сдвинулся, резанул мясо.

Плевать.

— Не толкать! — заорал он, не оборачиваясь. — Держать строй, сукины дети!

Голос, усиленный звериным рыком, прорезал шум. Он подействовал как хлыст. Солдаты рядом, готовые побежать или быть растоптанными, замерли. Увидели спину гиганта. Спину, утыканную стрелами, но прямую, как скала. Если он стоит — стоим и мы.

Бой превратился в вязкую, тягучую работу.

Удар щитом. Короткий выпад. Шаг назад. Удар щитом.

Фальшион стал тяжелым, как могильная плита. Рука налилась свинцом. Лента на рукояти пропиталась кровью настолько, что хлюпала при сжатии. Кровь стекала по гарде, по предплечью, затекала под локоть. Чужая? Своя? Без разницы.

Перед Виктором возник новый противник. Вожак отряда. Огромный, выше самого Виктора, с кожей цвета эбенового дерева и шрамами-насечками на щеках. В руках — двуручный топор.

Он не бросился в атаку слепо. Он выждал момент, когда щит Виктора отклонится после удара.

Замах.

Топор летел в голову.

Блок не успеть. Щит слишком тяжел, инерция велика.

Виктор сделал единственное, что мог. Шагнул навстречу удару. Внутрь дистанции.

Лезвие топора прошло за спиной, чиркнув по наплечнику, срезав ремень.

Тела столкнулись.

Грудь в грудь.

Лицо врага в сантиметре. Белки глаз с красными прожилками. Запах жевательного табака и гнилого мяса изо рта.

Нубиец зарычал, пытаясь переломить хребет наглецу в объятиях. Его руки, толщиной с бревна, сомкнулись на пояснице Виктора.

Но он ошибся. Он думал, что обнимает человека.

Руны на теле Виктора вспыхнули под доспехом. Холодная ярость дала силу, недоступную смертному.

Виктор выронил фальшион. Он повис на темляке (той самой ленте).

Руки, свободные от оружия, метнулись к шлему врага.

Пальцы в латных перчатках вцепились в глазницы шлема. Большие пальцы надавили на глаза.

Вопль.

Дикий, нечеловеческий.

Рывок шеи.

Виктор использовал шлем как рычаг. Поворот головы врага за пределы анатомической нормы.

Хруст. Сухой, громкий, как выстрел ломающейся ветки.

Нубиец обмяк мгновенно, рухнул тяжелым мешком, увлекая Виктора за собой.

Но падать нельзя. Упадешь — затопчут.

Виктор удержался на ногах, оттолкнув труп коленом. Подхватил висящий на запястье меч.

Дыхание сорвано. В груди огонь. Сердце колотится о ребра, как пойманная птица.

— Следующий! — выдохнул он в кровавую муть.

Атака захлебнулась.

Нубийцы, потеряв напор и вожаков, начали откатываться. Стена щитов, погнутая, окровавленная, но целая, отбросила их, как волнорез отбрасывает пену.

Сарацины отступили, оставляя на песке груды тел.

Тишина вернулась на секунду, чтобы тут же взорваться стонами раненых.

Пыль начала оседать.

Солнце снова появилось — беспощадное, равнодушное, висящее в зените. Жара ударила с новой силой, словно мстя за то, что про нее забыли в пылу драки.

Виктор оперся на щит. Ноги дрожали. Не от страха — от перенапряжения мышц. Кровь (чужая) заливала лицо, склеивала ресницы. Он провел рукой по глазам, размазывая багровые разводы.

Посмотрел влево.

Строй держался.

Посмотрел вправо.

Там, где был валлиец, теперь лежал труп. Но на его месте уже стоял другой — молодой парень с безумными глазами, сжимающий копье побелевшими пальцами.

Посмотрел назад.

Жан «Крыса» был жив. Он сидел на корточках, прикрывая голову руками, и раскачивался из стороны в сторону. Живой.

А за спиной…

За спиной кипела ярость.

Госпитальеры не успокоились. Отступление врага они восприняли как сигнал.

— Они бегут! — кричал магистр Гарнье, срывая голос. — Труби атаку, Ричард! Сейчас! Мы их добьем!

Но трубы короля молчали.

Ричард знал: это уловка. Ложное отступление. Саладин хотел выманить их из «черепахи».

— Стоять! — неслось от королевского штандарта. — Ни шагу!