Через минуту площадь стояла почти тихая.

Я шагнул вперёд.

— Народ русский, чего кричим, чего хотим?

Голос мой не был громким. Но я говорил так, как учился говорить давно — когда надо, чтобы слышали не ушами, а внутри.

— Перед вами император Великой Руси, частью которой являетесь и вы сами. Нас очень долго пытались растащить по разным комнатам. Одних назвали одними, других другими, третьих убедили, что сосед — враг, а человек иной веры уже не человек вовсе.

Я медленно обвёл взглядом площадь.

— Но мы соберёмся обратно. Сядем за одним столом. Как было тогда, когда были велики и едины.

Кто-то перекрестился.

Кто-то опустил голову.

— Люди разные. Родина одна. Посмотрите за мою спину.

Я повернулся чуть в сторону.

За мной стояли русские гвардейцы. Казаки. Татарские всадники. Калмыки. Кавказцы. Новгородцы. Молодые дворяне и вчерашние сироты. Люди с разными лицами, разными молитвами, разными привычками.

— Там казаки и татары. Кавказцы и калмыки. Русские и люди иных земель. И все они — народ нашей великой державы. Никто не требует от них забыть себя. Но никто не позволит им ненавидеть друг друга ради чужой выгоды.

Я снова посмотрел на людей.

— Вы были великим и гордым княжеством. Землёй, через которую шли дороги, армии, купцы и беды. Землёй, которой слишком часто управляли издалека и почти никогда не спрашивали, чего она хочет сама.

В толпе началось движение.

Очень тихое.

Но я увидел, как люди переглядываются.

— Я готов поддержать возрождение Луцкого княжества. Готов стать его гарантом перед Короной.

Теперь молчание стало другим.

Не напряжённым.

Неверящим.

— Вам идти вместе со всей Русью. Далеко. Трудно. Но, я надеюсь, счастливо. У вас будут свои князья, свои города, свои законы в том, что касается вашей жизни. Будет наместник Короны — чтобы закон был один для всех. Будет выборный городской и земский голос — чтобы никто не мог решать всё за людей, сидя в тёплом кабинете.

Я сделал паузу.

— А ещё будет Верховный князь Киевский.

Толпа замерла.

Даже лошади будто перестали фыркать.

— Вы знаете, кто станет Верховным князем Киевским?

И вот тогда площадь загудела.

Не криком.

Нет.

Сначала кто-то произнёс:

— Киев…

Другой:

— Княжество…

Третий громче:

— Луцкое княжество!

А потом слова пошли волной:

— Луцк!

— Луцк!

— Луцкое княжество!

— Луцк!

В этом крике не было ярости.

Там была надежда.

Опасная штука, между прочим. Надежда всегда требует платы. И если ты её дал — будь готов потом отвечать за каждое своё слово.

Я улыбнулся.

— Раз народ требует, значит, будет.

Площадь взорвалась.

Кто-то плакал. Кто-то смеялся. Кто-то крестился. Старик в мокрой шапке снял её и прижал к груди. Молодая женщина подняла ребёнка на руки, словно хотела, чтобы он запомнил этот день.

Аня стояла рядом, не глядя на толпу.

Она смотрела на меня.

И тихо, почти беззвучно, прошептала:

— Ну ты зараза.

Я повернул голову.

— А то.

Она толкнула меня локтем.

И я рассмеялся.

Площадь подхватила мой смех, словно это тоже было частью обещания.

Вечером мы собрались в большой комнате на втором этаже дома. За окнами уже густели сумерки. Дождь окончательно ушёл, оставив после себя свежесть, мокрые листья и запах земли.

На столе лежала карта Волыни, затем Брестского направления, далее — более крупная карта всей западной линии. Бумага была прижата подсвечниками, кинжалами, чернильницами и тяжёлой кружкой Суворова, которую он, кажется, использовал вместо пресс-папье.

Я сидел во главе стола. Аня — справа от меня. Она не любила официальных военных совещаний, но теперь уже давно поняла: если не сидеть рядом, мужчины обязательно договорятся до того, что половина армии пойдёт в болота, а вторая будет героически их оттуда вытаскивать.

Суворов стоял у карты.

— Войска в готовности, государь, — доложил он. — Луцкий гарнизон разоружен без крови. Польские части, какие имелись, выведены. Часть ушла к Бресту, часть растворилась по дорогам. Серьёзного сопротивления в городе не было.

— Потому что город решил не сопротивляться, — заметил Юсупов. — Не будем приписывать это только нашей любезности.

Суворов усмехнулся.

— Любезность, князь, хороша, когда за нею стоит батальон.

— А ещё лучше — два, — сухо добавил Шешковский.

Бек Черкасский наклонился над картой и указал пальцем на запад.

— Из-под Бреста приходят тревожные новости. Польские части стягиваются туда. Не войско ещё, но уже не просто гарнизоны. Шляхта собирает людей, идут обозы, закупают фураж. Похоже, кто-то решил, что Брест станет местом, где нас попробуют остановить.

— Кто? — спросил я.

— Пока неизвестно. Может, коронные люди. Может, те, кто надеется дождаться прусской поддержки. Может, оба варианта сразу.

— А магнаты? — Я перевёл взгляд на Шешковского.

Тот пожал плечами.

— Магнаты не с поляками. По крайней мере, не все. Им надоело. Они хотят сохранить дома, земли, деньги и головы. Не самый возвышенный мотив, но надёжный.

— Надёжнее многих возвышенных, — сказал я.

Юсупов положил на стол несколько листов.

— Радзивилл, тот, которого зовут Пане Коханку, готов говорить. Приехал не сам с полком, конечно, а с малой свитой. Но это уже знак.

— Кароль Станислав Радзивилл, — уточнила Аня. — Тот самый, который любит жить красиво, говорить громко и считать, что ему всё позволено?

Юсупов мягко улыбнулся.

— Именно он, государыня.

— Тогда разговор будет весёлым.

— Не только он, — продолжил Юсупов. — После Киева и сегодняшнего дня в Луцк прибыли представители ещё трёх домов. Из Львова — Август Александр Чарторыйский. Из Станислава — Франциск Салезий Потоцкий. Из Каменца — Станислав Любомирский.

Я кивнул.

Все имена были тяжёлыми.

Не просто семьи. Узлы влияния. Земля, деньги, шляхта, связи с Варшавой, Веной, Берлином, Парижем, кто знает ещё с кем. Такие люди редко приезжают без причины. И ещё реже приезжают, если думают, что проиграли окончательно.

— Они понимают, что я не успею побывать везде, — сказал я. — И не хотят остаться на обочине, когда дорога уже пошла в другую сторону.

— Именно, — согласился Юсупов.

— Завтра переговоры. Сперва Радзивилл. Потом остальные.

— Разумно, — сказал Шешковский. — Если Радзивилл подпишет договор первым, трое остальных станут торговаться уже не о том, будет ли новая власть, а о том, какое место достанется им в ней.

— А если не подпишет? — спросила Аня.

Я посмотрел на карту.

— Тогда Луцкое княжество всё равно будет. Только вопрос, кто его получит.

Юсупов чуть приподнял бровь.

— Жёстко.

— Честно. Я не приехал сюда раздавать пустые красивые слова. У нас нет времени. За Брестом собирается противник. За Брестом — Минск, Вильно, Ковно. За нами — Киев, Чернигов, Москва, Петербург. А вокруг нас уже слишком много людей, которые хотят понять: мы всерьёз или просто ещё одна армия, которая пройдёт и исчезнет.

Суворов коротко кивнул.

— Всерьёз, государь.

— Вот и хорошо. Значит, завтра будем объяснять это словами. Пока словами.

Ужинать, как и обещала Аня, мы вышли на веранду.

Стол поставили под старой грушей. На нём были густой волынский борщ, запечённая утка с яблоками, хлеб, сыр, солёные огурцы, мёд, квас и какое-то местное блюдо из картофеля, которое Аня попробовала первой и сразу объявила, что это надо обязательно забрать в императорскую кухню.

— Я не шучу, — сказала она, глядя на меня поверх ложки. — Дан, это гениально.

— Картошка?

— Не просто картошка. Картошка с луком, салом и чем-то ещё. Фрося, ты видела, как это готовят?

Фрося, сидевшая рядом с Груней и Даркой, кивнула.

— Видела, государыня. Там ещё шкварки, мука чуток, яйцо. И травки.

— Запомни всё.