Он сжал перила помоста. Медленно. Дерево было сырым, холодным, скользким. Под пальцами — заноза. Он не обратил внимания.

«И это правильно. Это то, что должно быть. Я — их бог. Они — моё стадо. Я веду их. Они идут. Я спасаю их. Они любят. Всё просто. Всё логично. Всё так, как должно быть.»

Он отпустил перила. Выдохнул. Медленно. Пар — изо рта. Воздух был холодным, как железо.

Он слышал, как за спиной скрипнули доски. Кто-то поднимался на помост. Шаги — тяжёлые, размеренные. Отец. Хоумлендер не обернулся. Просто ждал.

Герцог Ортвин встал рядом. Не впереди — рядом. Это было ново. Раньше он всегда вставал впереди. Теперь — не мог. Не имел права. Хоумлендер чувствовал это — в том, как отец стоял, как держал руки, как смотрел не на лагерь, а на него. Краем глаза. Осторожно. Как смотрят на что-то, чего не понимают, но боятся.

Они молчали долго. Минуту. Может, две. В лагере трубили сбор — где-то далеко, у кузниц. Кто-то ругался. Кто-то смеялся. Обычная жизнь. Обычное утро войны.

— Ты не спал, — сказал отец.

— Нет, — сказал Хоумлендер.

— Совсем?

— Совсем.

Пауза.

— Ты должен отдыхать. Ты — не железный.

Хоумлендер обернулся. Посмотрел на отца. Долго. Без улыбки. Без маски.

— Я — не железный, — сказал он. — Я — другое.

Отец выдержал взгляд. Не отвёл. Раньше — отвёл бы. Раньше — сказал бы что-то резкое, что-то, что ставило бы сына на место. Теперь — просто стоял. Смотрел. И молчал.

«Он сдался. Окончательно. Признал. Не словами — телом. Позой. Взглядом. Он больше не отец, который поучает. Он — просто старик, который стоит рядом с тем, кто сильнее. И он знает это. И он не знает, что с этим делать.»

Хоумлендер отвернулся. Посмотрел на лагерь. На людей. На свою армию.

— Я поведу их дальше, — сказал он. — На восток. К Разлому.

Отец молчал. Долго.

— Ты уверен?

— Да.

— Это… — отец помолчал. — Это может быть концом. Для всех. Для тебя. Для них.

— Знаю.

— И ты всё равно пойдёшь?

Хоумлендер посмотрел на него. Молча. Долго.

«Ты спрашиваешь, потому что боишься. Не за меня. За себя. За дом. За имя. За то, что останется, когда меня не станет. Ты не хочешь, чтобы я шёл. Потому что если я пойду — я заберу их. Всех. Твоих людей. Твою армию. Твою славу. И ты останешься ни с чем. Старик на холме. С пустыми руками. С пустым именем.»

— Да, — сказал он. — Пойду.

Отец кивнул. Медленно. Отвернулся. Пошёл вниз. С помоста. К своей палатке. К своим картам. К своей пустой жизни.

Хоумлендер смотрел ему вслед. Молча.

«Ты проиграл. Не мне. Себе. Всю жизнь. Ты считал меня пустым. Ты говорил, что я — ошибка. Ты смотрел на меня как на мусор. А теперь — ты стоишь передо мной и не знаешь, что сказать. Потому что я — не мусор. Я — то, чем ты никогда не был. Я — то, чем ты хотел быть. И ты это знаешь. И это тебя убивает. Медленно. Каждый день.»

Он отвернулся. Посмотрел на восток. На лес. На дым. На то, что ждало впереди.

«Скоро. Очень скоро. Я пойду туда. За Разлом. В их мир. И я закончу это. По-настоящему.»

Он спустился с помоста. Пошёл к своей палатке. К Селине.

Селина сидела у входа. На земле. На подстилке из соломы. С чашкой в руках — травяной отвар, который она пила каждое утро. Она не смотрела на него, когда он подошёл. Смотрела вдаль. На лагерь. На людей. На что-то, чего он не видел.

Он сел рядом. Молча. Взял свою чашку — она уже стояла там, налитая, — и отпил. Горько. Трава. Он не помнил, как она называется. Не важно.

Они сидели долго. Молча. В лагере шумели. Кто-то точил меч. Кто-то ругался. Кто-то смеялся. Обычное утро.

— Ты видел, как они смотрят на тебя? — спросила она наконец.

Он кивнул.

— Видел.

— Они… — она помолчала, подбирая слово, — они тебя обожают. Не просто уважают. Не просто боятся. Обожают. Как… — она снова замолчала.

— Как бога, — сказал он.

Она посмотрела на него. Долго.

— Да, — сказала она. — Как бога.

Он отпил отвара. Медленно. Поставил чашку. Посмотрел на неё.

— Это плохо?

Она не ответила сразу. Смотрела в свою чашку. Долго. Потом — заговорила. Тихо.

— Я не знаю. Я… я видела, как люди смотрят на богов. В ордене. В церквях. На статуи. На иконы. Они… они верят. И эта вера… она даёт им силу. Но она же… — она запнулась. — Она их ослепляет. Они не видят, кто перед ними. Они видят то, во что хотят верить. И иногда… иногда это опасно. Для них. И для того, на кого они смотрят.

Хоумлендер молчал. Смотрел на неё. Долго.

«Она видит. Она всегда видит. Она знает, что вера — это оружие. Что люди, которые обожают, не видят правды. Что они слепы. И что я — тот, кто использует эту слепоту. Она знает. Но — не говорит прямо. Не обвиняет. Она просто… предупреждает. Осторожно. Как будто боится, что если скажет прямо — я уйду.»

— Я знаю, — сказал он тихо. — Я знаю, что они не видят. Но это… это не моя вина. Они хотят верить. Я просто даю им то, что они хотят.

Она посмотрела на него. Долго. Молча.

— А что ты хочешь? — спросила она.

Он молчал. Смотрел вдаль. На лагерь. На людей. На свою армию.

«Что я хочу? Я хочу силу. Я хочу власть. Я хочу, чтобы весь этот мир лежал у моих ног. Я хочу, чтобы никто — никогда — не смотрел на меня сверху вниз. Я хочу, чтобы все — все — знали, кто я. Что я. И что со мной лучше не связываться.»

Но он не сказал этого. Не мог. Не перед ней.

— Я хочу закончить войну, — сказал он. — Я хочу, чтобы люди перестали умирать. Я хочу, чтобы они жили. Спокойно. Без страха. Без демонов. Без смерти.

Она смотрела на него. Долго. Очень долго.

— Это правда? — спросила она тихо.

Он выдержал взгляд. Не отвёл.

— Да, — сказал он. — Правда.

Он лгал. И она это знала. И он знал, что она знает. Но — она не сказала. Не обвинила. Не ушла. Просто кивнула. Медленно. И снова посмотрела вдаль.