Хоумлендер вошёл первым. Селина — за ним. Она шла медленно, едва передвигая ноги, и держалась за его руку — не потому, что не могла идти, а потому, что не хотела оставаться одна. Он не отстранился. Не сбросил её руку. Просто шёл, ровно, спокойно, глядя перед собой.

Они были в пыли. В крови — своей и чужой. В чёрной каменной крошке, которая въелась в одежду и не желала оттираться. Селина — с запёкшимися дорожками слёз на щеках. Хоумлендер — с мрачным, тяжёлым лицом.

Толпа расступилась.

Они дошли до стойки. Женщина — та самая, что выдала ему жетон, — смотрела на них широко раскрытыми глазами. Потом на рога — нет, не рога, рогов не было. Потом на лица. Потом снова на них.

— Тридцать второй? — спросила она тихо.

Селина кивнула. Одно движение. Едва заметное.

— Лич, — сказала она. Голос сорвался. Она замолчала. Сглотнула. — Мы убили лича. Мы прошли тридцать второй.

Женщина замерла.

Потом — медленно, будто не веря, — достала лист пергамента. Перо. Чернильницу. Её руки дрожали.

— Тридцать второй… — повторила она. — Тридцать второй этаж. Лич. Это… это предел. Дальше никто не…

Она не договорила. Просто начала писать. Быстро, сбивчиво, зачёркивая и переписывая.

Хоумлендер стоял молча. Смотрел. Слушал, как за спиной просыпается зал. Шёпот. Сначала тихий, потом всё громче. Имена. Слова. «Тридцать второй». «Лич». «А-ранг». «Двое не вернулись». «Марк». «Лиан».

«Они говорят о них. О мёртвых. Хорошо. Пусть говорят. Пусть запомнят. Это… полезно.»

Женщина закончила писать. Посмотрела на пергамент. Потом на них.

— Награда, — сказала она. — За покорение нового этажа. За лича. За… — она помолчала, — за потерю. Гильдия выделяет… — она назвала сумму. Хоумлендер не слушал. Деньги его не интересовали. Деньги — это просто инструмент. — И повышение. Вам обоим. Селина — остаётся А. Ты…

Она посмотрела на него. Долго.

— Ты — С.

Хоумлендер кивнул.

— Спасибо, — сказал он.

Они сидели в углу зала. За столом. Перед ними стояли две кружки — эль, тёмный, крепкий. Селина не пила. Смотрела в кружку. В отражение — своё, искажённое, чужое.

Хоумлендер пил. Медленно. Смотрел на неё.

Она заговорила первой.

— Я не понимаю.

Он поднял глаза.

— Чего?

Она посмотрела на него. В её глазах — что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Не страх. Не благодарность. Что-то среднее. Что-то, что она сама не могла назвать.

— Тебя, — сказала она. — Я не понимаю тебя.

Он молчал.

— Ты — С-ранг. Только что. Сегодня утром был Е. Новичок. Зелёный. Я взяла тебя, потому что… потому что мне нужен был кто-то. Любой. Кто-то, кто не побежит. Я не ждала, что ты…

Она замолчала. Подбирала слово.

— Что я — что? — спросил Хоумлендер.

— Что ты — это, — сказала она тихо. — То, что ты сделал. Лучи. Свет. Ты испепелил лича. Одним взглядом. Ты поднял меня и вылетел. Сверхскорость. Полёт. Это… — она покачала головой. — Это не С-ранг. Это не А-ранг. Это… я не знаю, что это.

Хоумлендер смотрел на неё. Долго. Молча.

«Она видела. Она видела всё. И теперь она хочет знать. Она не отстанет. Надо что-то сказать. Что-то, что устроит её. Что-то, что не выдаст меня.»

Он отпил эля. Медленно. Поставил кружку. Посмотрел в стол.

— Я не могу использовать это постоянно, — сказал он.

Селина замерла.

— Что?

— Силу, — сказал он. — То, что ты видела. Я не могу использовать её постоянно. Только… иногда. Когда… — он помолчал, — когда по-другому нельзя. Когда выбора нет.

Она смотрела на него. Внимательно. Изучающе.

— Почему?

Он молчал. Долго. Смотрел в кружку. Как человек, который не хочет говорить. Как человек, которому больно.

«Пусть думает. Пусть додумает сама. Она умная. Она сама найдёт объяснение. Мне не нужно врать. Достаточно не говорить правду.»

— Это… — начал он. Остановился. Вздохнул. — Это сложно.

— Я слушаю, — сказала Селина. Тихо. Без нажима.

Он поднял глаза. Посмотрел на неё. Долго. А потом — отвёл взгляд. Как человек, который не может смотреть в глаза, когда говорит о чём-то важном.

— Я не всегда был таким, — сказал он. — Когда-то… когда-то я не умел контролировать. Я… — он замолчал. Сжал челюсть. — Я причинил вред. Людям. Тем, кто не заслуживал. Я не хотел. Но это случилось. И с тех пор я… — он покачал головой. — Я не использую силу, если не могу контролировать. А контролировать я могу не всегда. Только когда… когда спокоен. Когда нет выбора. Когда всё остальное уже испробовано.

Он замолчал. Посмотрел в сторону. Мрачно. Тяжело.

Селина молчала. Долго. Очень долго.

А потом — заговорила.

— Ты кого-то покалечил, — сказала она тихо. Не вопрос. Утверждение.

Хоумлендер не ответил. Не кивнул. Не покачал головой. Просто смотрел в сторону. Молча.

Селина смотрела на него. И что-то в её глазах изменилось. Что-то, что он не мог назвать. Понимание. Не полное — но достаточное. Она видела перед собой человека, который носит в себе вину. Человека, который боится своей силы. Человека, который сдерживается, потому что однажды уже не сдержался.

«Она верит. Она верит в это. Хорошо. Очень хорошо.»

— Я понимаю, — сказала она тихо. — Я… — она запнулась. — В ордене у нас был случай. Один из послушников. Он не контролировал Ауру. Он убил… — она замолчала. Сглотнула. — Он убил своего брата. Случайно. Они играли. Он не хотел. Но… Аура вырвалась. И брат умер. Он не мог простить себя. Он ушёл из ордена через месяц. Никто не знает, куда.

Она посмотрела на Хоумлендера. Прямо. Открыто.

— Ты напоминаешь мне его, — сказала она. — Ты не хочешь причинять боль. Ты боишься. Ты сдерживаешься. Это… это не слабость. Это — сила. Настоящая. Та, которую не все понимают.

Хоумлендер смотрел на неё. Молча.

«Она додумала. Сама. Всё, что мне было нужно. Я не сказал ни слова лжи. Просто не сказал правды. И она сделала остальное.»

Он кивнул. Медленно. Тяжело.