— Как думаешь, что такое артефакт? — спросила вдруг Рэйна, подходя ещё ближе, чтобы он мог расслышать её шёпот.

— Шэйна Аэл? Это, ну… — он пожал плечами: при нём были одни домыслы. — Камень из нефрита, заряженный Штормовым Древом?

— Это Древо заряжено им. Шэйна — переводится, как «Сердце». Аэл — «Молния».

— Сердце Молнии?

— Да. Помнишь, я говорила тебе, что мой род идёт от первой Молнии? — он кивнул. — Так вот, Молниями среди нас называют тех, кто пробудил дар, — как мои сестра и брат.

Оин замер. Мысли сложились так быстро, что казалось: кто-то резко выдернул почву у него из-под ног, а он почему-то ещё продолжал стоять.

— Так Шэйна Аэл — это… настоящее человеческое сердце?

— Да.

Смысл догнал его с опозданием.

— Ты ищешь сердце своего брата?

Рэйна кивнула и отступила, будто опасалась, что правда вызовет в нём отвращение — и к ней.

За окном с новой силой ударил дождь, заставив пламя свечи на комоде беспокойно всколыхнуться. Оин отвернулся от Рэйны и отошёл, чтобы прикрыть окно. Но сквозняк уже проник в него, холодя и намертво стягивая нутро в тревожный узел.

Когда он вновь повернулся, Рэйна смотрела уже не на него, а на грозариум, внутри которого неугомонно сверкала крошечная молния.

— Как это случилось, что сердце твоего брата… — очутилось в Древе?

Он не смог договорить.

— Райден пробудил дар незадолго до своей смерти, — начала она немного издалека. — Это был большой праздник. Всё-таки первый наследник клана стал Молнией! Особенно если учесть, что никому из последних наиров не посчастливилось пробудить шиёсо.

— И что случилось потом?

— Немыслимое, — Рэйна оторвалась от грозариума — в её глазах стеклом застыли слёзы. — Иш’Дан очнулся от векового сна и толкнул гору, уничтожив один из трёх сдерживающих его артефактов. Тот, за который отвечал наш клан.

Она покачала головой, будто до сих пор не веря в случившееся.

— Это произошло два года назад? — спросил Оин.

— Откуда ты?..

— Сама говорила. А ещё тогда всю северную Ивею потрясло землетрясение…

— Это было дыхание Иш’Дана!

— Я и не спорю. Просто пытаюсь выстроить цельную картину.

Он прислонился спиной к подоконнику, задумчиво потирая шею.

— Значит, Райден отдал своё сердце вместо уничтоженного артефакта?

— Ему пришлось. Это долг тех, кто рождён в главной клановой ветви — беречь остальных от подобной участи.

— Ясно.

Дальше история была ему известна: ещё через год в Сэл’Тарн явился Теневой заклинатель и отнял у гордого горного народа сердце их сына. Знал ли его клятый отец, что творит?..

Теперь стало ясно, на что давил Фиел, когда грозился забрать артефакт. И что стояло на кону для Рэйны: её свобода либо жизнь сестры.

— Вот что мне ещё непонятно, — сказал Оин, медленно осмысливая всё, — откуда у Сиенитов взялось запасное Сердце, если их артефакт уже находился в их Древе?

— Храм Сиенитов — не Древо, а Безмолвная Скала, — тихо ответила Рэйна.

— Неважно, что там у них…

— Важно! — она подняла на него взгляд, усталый, но твёрдый. — Все мы тригорцы, но разница велика. Хорошо бы понимать её, когда рассуждаешь о подобном.

— Тогда объясни.

Она тоже прислонилась спиной, только к стулу, задвинутому за письменный стол, и на мгновение прикрыла глаза, собираясь с силами.

— Предки Сиенитов были выходцами из эруанских земель, чья вера зародилась среди Скал Вечности. Сиениты верят, что сердце — это сосуд памяти, и если сохранить его в камне, то дух умершего останется покровителем и свидетелем своего рода. Их усыпальницы — настоящие архивы поколений. Так что найти новое Сердце для них не проблема.

Оин поморщился.

— Почему же вы не храните сердца, чтобы не жертвовать живыми людьми?

— Потому что мы — Грозы. Мы предаём своих покойных огню, как делали наши предки…

— Из Ивеи, — догадался он.

— Да. Мы верим, что сердце — хранилище шиёсо, а тело — души. Разделить их — всё равно что лишить корабль паруса. Без шиёсо душа не достигнет Того мира и навечно застрянет в мире земном. В моём понимании — это настоящее проклятье. Это отвечает на твой вопрос?

На мгновение повисла тишина.

— Я не Молния, — добавила Рэйна тише. — Я не могу отдать сердце Древу. Значит, я обязана защитить своих людей иначе. В каком-то смысле Фиел прав — я лишь оттягиваю неизбежное… Но я так запуталась. Если бы только я могла поговорить с отцом. И спросить совета: как быть — возвращаться или не отступать от поисков?

Она перевела дух после долгой речи. Её плечи дрогнули, но она продолжала держаться ровно. Такая гордая и свободная. А теперь заложница чужой прихоти.

Оин оттолкнулся от подоконника.

— Есть один способ связаться с ним — с твоим отцом.

Рэйна резко подняла на него голову.

— Но тебе он может не понравиться.

— Какой?

— У меня есть гласник.

— Гласник? Их разве не запретили?

— Запретили. — Он пожал плечами. — Но один у меня есть. И если ты готова воспользоваться им, я привезу его.

— Откуда?

— Он в моём старом доме.

Он сказал это так ровно, что сам удивился, как легко это вышло. Будто это место всего лишь старый дом, а не причина всех его кошмаров. Он не был там с тех пор, как Дэш забрал его. И не собирался возвращаться.

Но сейчас это вдруг перестало иметь значение. Потому что она стояла перед ним, и у неё заканчивалось время. А в глазах на мгновение вспыхнула надежда. Он не мог от неё отвернуться.

— Нет, Оин. Я не стану…

— Почему? Из-за того, что придётся вторгнуться в мысли отца? Думаю, он поймёт. Речь ведь идёт о жизнях его дочерей!

— Дело не в этом. Я просто не могу, потому что знаю, что это значит для тебя — вернуться туда.

— Это просто дом.

«Всё будет хорошо…»

Оин постарался не зажмуриться, когда глаза полоснуло красным.

Переждал.

И всё стихло.

— Это твой шанс поговорить с отцом, — настоял он. — Ты должна попробовать!

Рэйна оторвалась от стула и снова потрясла головой.

— Ну что ещё?

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Боюсь, если ты вмешаешься, это плохо для тебя закончится.

— О чём речь?

— Фиел… он грозил убить тебя.

Оин проснулся резко. С тяжестью в груди и гадким привкусом на языке, будто сама ночь выгорела внутри него. В тусклом свете серого утра гипсовые лица дриад на потолочной лепнине казались ему мёртвыми. Вздохнув, он перевернулся на левый бок и уткнулся лбом в шершавую обивку дивана, оттягивая момент подъёма. Мысли о предстоящем визите в дом детства наградили его тревожным, поверхностным сном, забитым мрачными тенями, как бездонный шкаф старым хламом.

Уверенность, что хватит сил перешагнуть порог дома, где погибла мать, покинула Оина, как только он открыл глаза. Но обещание, добыть гласник, прозвучало из его рта. Никто не тянул его за язык…

Он вздрогнул от внезапного прикосновения к щеке и глянул наверх, — понурый фикус обронил на него сухой листок. Оказалось, даже цветочной принцессе не по силам исцелить его.

Начало рабочего дня прошло для Оина так же в мрачном молчании.

На его фоне даже господин Морталум казался весельчаком. Скрупулёзно потроша покойника, он негромко насвистывал мотивчики разных песен, через раз повторяя одну сезонную:

«Коси, косарь, да не жалей,

Собирай цветы скорей –

Кто завял да отцветёт,

Тот домой к земле пойдёт»

В его устах лёгкая песенка об урожае приобретала иной и какой-то зловещий смысл. Будто он сама Смерть. Впрочем, не удивительно: работая бок о бок с нею, он словно перенял её черты.

— Больше энтузиазма, господин Сприт! — подбодрил Морталум, заметив, с каким угрюмым видом его помощник сортирует зубы агмару, только что извлечённые из тела бродяги. — Наша работа требует недюжинного оптимизма.

Оин с сомнением покривил губы и в сотый раз глянул на часы, стрелки которых, как застыли. Продолжая при этом неумолимо ползти вперёд и приближать момент его встречи с прошлым.