С приходом ночи беспокойство меняло форму.

Оина пугала не тьма камеры, а та, что застилала мысли. В условиях заточения она чувствовала себя более, чем вольготно. Тьма проступала сквозь реальность, как плесень через извёстку, и обволакивала, утяжеляя каждый вдох. Оин решительно отвергал её настойчивые объятия. Не потому, что был силён, просто он знал, куда та хочет затянуть его. В Пропасть.

Впервые он ощутил её около года назад, словно разлом, поразивший его изнутри. Оин решил, это последствия травмы после столкновения с Вергу́лом в Мунране и сразу обратился к целителю — не абы какому, а лучшему в Пеоне. Тот долго осматривал его с умным видом и, не выявив никаких болезней, заключил, что дело в некоем душевном изъяне. После чего прописал пить ромашковый отвар. Перетерпев ещё какое-то время, Оин понял, что единственное по-настоящему действенное средство от этой щемящей внутренней пустоты — теневая. Достаточно капли-другой, чтобы Пропасть захлопнулась. Теперь он задумался: изъян в его душе был изначально или появился благодаря теневой? Все кому не лень твердили ему о пагубном влиянии скверны. Что, если они не были так уж неправы? Оин подумал, что не знает ни одного Теневого с солидным стажем и в возрасте, у кого мог бы спросить совета. Таких просто не было.

Теперь, когда привычного лекарства не оказалось под рукой, «трещина» в груди снова раскрылась, как изнуряющая рана, и ныла. Да с такой силой, что Оин начал подумывать не позволить ли тьме сделать то, зачем она являлась к нему каждую ночь. Пусть его сознание растворится в бездне. А потом несколько страшных минут в петле и… всё.

Перед глазами вдруг возникло лицо Несс. Она придёт на его казнь. Эта мысль ужаснула Оина сильнее представления о собственной смерти. Несс не заслужила такого: видеть, как его крутит на верёвке в посмертной судороге — это до конца жизни поселится в её кошмарах.

Оин отпихнул жалость к себе, вскочил с ледяного пола и принялся расхаживать из угла в угол, размышляя, почему сестра всё ещё не пришла? Это же Несс. Она бы не бросила его несмотря ни на какую обиду. Она оставалась рядом в его худшие дни. Может, что-то стряслось? Например, тюремщики не пропустили её из вредности. Оин не сомневался, случись такое, он услышал бы её возмущение даже под землёй.

Он метался туда-обратно, волоча за собой тяжёлую цепь, чем сильно раздражал стражника по другую сторону двери. Лязганье отвлекало его от сборника акварельных портретов с эмидейскими красотками. Оин игнорировал его замечания, не на шутку встревоженный отсутствием сестры. Что, если… Острая мысль вонзилась в голову. Что, если горная девчонка, эта Рэйна, не найдя его вора, вернулась в квартиру Несс, — куда Оин привёл её по крайней глупости, — чтобы поквитаться с ним. А не найдя, в отместку решила разделаться с его сестрой?

Сердцем овладела ледяная паника. Кинувшись к двери, Оин потребовал вестник. Он должен был немедленно убедиться, что с Несс всё в порядке.

— Ещё чего, — хмыкнул стражник, даже не глянув в сторону камеры.

— У меня есть право на одну весть! — напомнил Оин.

— А у меня есть право плохо тебя расслышать, — стражник издал булькающий смех, задержав взгляд потрёпанной странице, где эмидейская зуарэ демонстрировала оголённое плечико.

Не на шутку взбешённый, Оин остервенело забарабанил по двери, требуя выполнения устава, но выпросил для себя лишь тумаки и разбитый нос. На этом его попытки стребовать свои права прекратились. Он свалился обратно на пол, сдерживая кровь краем рубашки, не понимая, как так вышло, что вся его жизнь истлела в одно мгновение вместе с тем клятым амбаром?

Последующие дни пролетели для Оина в забытие.

Его разум дал сбой, открывшись бреду и кошмарам, которые с готовностью вползли внутрь, будто им выдали приглашение. Бред одарил слабое сознание видениями искажённых лиц. Те являлись из шершавого тюремного сумрака невероятно уродливые и злые. Потом на смену приходили другие, от которых ненадолго наступало облегчение — этим Оин улыбался и молил о прощении, пока их черты не размывало страшной фразой — «Всё будет хорошо…» — чтобы запустить следом зацикленный сюжет, выжженный в прошлом неостывшей агонией детского ужаса. О доме с зелёными крышами, где темнота сдавила его под кроватью, заполняя слух страшными звуками расплавленной жизни. Когда жуткий дом удалялся, его зелёные крыши становились зелёными глазам — это казалось облегчением. Оин водил рукой по сумраку, чтобы дотянуться до этих глаз, но был слишком слаб.

А потом всё начиналось заново.

Лица. Эхо слов меж отзвуков цепей и тревожного голоса, похожего на Несс, что звал из самой дальней дали — из прошлой жизни, от которой Оин был уже отсечён. Пока тьма не перебила её настойчивым шёпотом, подзывая… к Пропасти.

Оин подумал: пора. Он хотел шагнуть. Он собирался…

— …лихорадка.

Внезапный голос одёрнул его, ворвавшись в сон, и оторвал от края.

Отняв голову от вонючего сена, Оин разлепил глаза и увидел над собой щербатое лицо мужчины в мутных очках — тюремного лекаря.

— Я говорю, у вас лихорадка, господин Сприт.

Лекарь живо влил в него рюмку обжигающей жидкости с привкусом горьких трав и, ни секунды не задерживаясь, покинул камеру.

Холодное утро в каменных стенах поприветствовало ознобом. Больше Оин не сомкнул глаз.

В полдень его должны были казнить.

Когда за дверью раздались громкие шаги и та распахнулась, его вырвало прямо на солому. Оин оказался не готов столь бесславно сгинуть в вонючей петле…

Полуденное солнце косым пыльным лучом заглянуло в камеру, как любопытный зритель за занавес, в нетерпении поглядеть на Теневого, которого вот-вот вздёрнут.

«Всё будет хорошо…»

Шёпот прозвучал в ушах так явственно, будто насмешка.

Не будет.

Снаружи послышался топот стражников, их размеренные переговоры.

Больше ничего уже не будет.

Паника сжала сердце Оина с такой силой, что грозила придушить раньше петли. Он едва успел стереть рвоту с лица, когда скрипнул засов и дверь распахнулась, и на дрожащих коленях поднялся с пола. Мыслей напоследок не осталось, словно кто-то вытащил пробку из его головы, выпустив их на волю.

Вот и всё…

— Ну, что надумал?

Увидев на пороге Дэша, он тупо моргнул.

— Если передумал лезть в петлю, то мне всё ещё нужна твоя подпись, — сказал Дэш, протягивая договор на опеку.

Оин смотрел на него, не понимая, взаправду ли это. Дэш здесь? Или это Страж Порога Того мира принял знакомый образ, чтобы явился к нему и сопроводить в вечность?

— Оин?

— Я не понимаю…

Казалось, лихорадка окончательно спалила ему мозги.

— Мне нужна подпись.

Тошнота снова подступила к горлу — на сей раз от облегчения. Видение петли перед глазами Оина исчезло впервые за пять дней. Дрожащей рукой он взял протянутый документ — такой же, как он разорвал четыре года назад, думая, что тем навсегда расторгнет связь с Дэшем. Тонкая бумага в пальцах оказалась приятно осязаемой, и в ней было больше реального, чем в последних днях.

Дэш ждал. Так неподвижно, будто задержал дыхание, чтобы не спугнуть его решимость.

Оин устроился с договором на колене, собираясь вывести свою подпись. В последний момент рука дрогнула, не донеся пера до бумаги.

— Если это обеспечит мне дорогу на рудники, — сказал он, — то я лучше сразу отправлюсь к Цветению. Обещаю долго не мучиться, чтобы ты успел домой к обеду.

— Ты не поедешь на рудник, — Дэш скривил губы от неуместного юмора.

Оин снова опустил взгляд на договор. Стоило ознакомиться с текстом, прежде чем подписывать. Хотя он уже знал, что сделает всё, лишь бы поскорее выбраться из этого гнилого места. Пробежав глазами по строчкам, он не нашёл никаких условий, кроме одного пункта, обязывающего его восполнить средства, затраченные Дэшем на погашения судебного штрафа. Это значило, что Оину придётся отрабатывать долг в тысячу солринов примерно… до конца жизни.