Однако Дэшу было не занимать сдержанности.

— Видела бы тебя твоя мать, — холодно произнёс он.

— Уже скоро, — отозвался Оин,

— Я так понимаю, это значит — нет?

Оин отвернулся, ощущая, как внутри поднимается настоящая тьма. Он поймал её привкус, горький и металлический и понял вдруг, что злость эта не его, а тени, клокочущей внутри, не находящей выхода из-за тюремных чар. Будто зная, что её разоблачили, теневая тут же схлынула, оставив в голове облако мутного оцепенения, как тот плотный смог, дурманящий мозги в «Лавке».

— Неужели сгинуть в петле лучше, чем принять мою помощь? — не унимался Дэш.

Оин пожал плечами — это всё, что он мог, удерживая натянутую верёвку своего сознания от полного обрыва. Он так устал и уже ничего не понимал. Сейчас он просто хотел покоя…

— Твоё право.

Дэш поджал губы, убрал бумагу без подписи обратно во внутренний карман чёрного сюртука и шагнул к двери.

— Загляну к тебе через пару дней, — бросил он напоследок. — Надеюсь, ты одумаешься.

Железная дверь за ним громко лязгнула.

Оин шумно выдохнул, откинув голову назад. Затылок пронзило холодом от стены, более отрезвляющим, чем новость о казни. Всё, что произошло за последние сутки в его жизни, было окутано каким-то туманом, словно теневым похмельем. И теперь оно медленно отпускало.

Через пару обещанных дней Дэш так и не явился.

Не удивительно. Учитывая, как прошёл их последний разговор. Оин старался не думать, что упустил единственный шанс на спасение из-за своего непробиваемого упрямства.

Так ли велика была его обида на дядю, что стоила ему попытки выжить? На этот вопрос он старался не отвечать, чтобы осознание собственной тупости окончательно не добило его.

Несс тоже ни разу не явилась навестить его. Что нестерпимо огорчало.

Она была той, кого Оин мог назвать семьёй без всяких «но». В детстве, после всех событий, только Несс удалось пробудить в нём интерес к жизни. Во времена академии, когда он думал, что загадочность и мрачное одиночество в моде, только она могла заставить его смеяться. А когда Оину пришлось месяц пролежать без движения в мунранском лазарете, она… она делала всё. Только её присутствие рядом помогло ему не спятить.

Если уж Несс оставила его, то стоило ли бороться за такую жизнь, от которой даже фундамента не осталось?

Остаток первого дня заточения Оин провёл в побеге от размышлений о своём приговоре, концентрируясь на окружавших его деталях. Например, на потемневших от плесени углах камеры — он восстанавливал в голове вид магической печати, которая могла бы в два счёта отчистить весь этот чёрный налёт, такое методическое упражнение помогало сохранять контроль над мыслями. Ещё Оин трижды пересчитал количество звеньев, лежащей на полу длинной цепи — их было ровно сорок. Потом он долго изучал каменную кладку, ища в ней скрытые узоры или лица, как делают, глядя на облака. Даже перекинулся парой фраз с соседом через дыру в стене, узнав, что тот выходец из Далира. В Ивее к далирцам всегда относились с предубеждением, как к потенциальным преступникам за их пристрастие к чуждому ордеизму и вооружённым переворотам, что уже несколько веков топят в крови целое королевство. В этом плане мнение Оина об этих людях ничем не отличалось от суждений большинства, разве что за редким исключением. Теперь, столкнувшись с судебной системой лицом к лицу, он увидел, как легко подменить справедливость ярлыками, и подумывал пересмотреть некоторые свои взгляды.

Ещё он думал о своей сумке, изъятой при аресте — в ней была собрана вся его жизнь: пара памятных вещиц, ключ от старого дома, запасная рубашка, немного мусора и дневник. Оину стукнуло девятнадцать, когда он завёл его, озаглавив «Журналом Наблюдателя». Его только отчислили с третьего курса академии — тогда же он открыл для себя возможности теневой магии. С самых первых дней он скрупулёзно заносил в дневник всё, что узнавал о ней. Зарисовывал моры, которыми теневая «общалась» — те отличались от обычных, больше походя на хаотичные узоры, чем на чёткие знаки спящего языка. Также Оин не забывал фиксировать реакцию собственного тела на использование теневой. Записывал гипотезы относительно того, как она появилась и откуда. Тогда Оин думал, что делает нечто уникальное и важное для мира.

О его тайном увлечении дома узнали не сразу. Дэш был в ярости, застукав его с пузырьком теневой. «Я вытаскивал тебя не за тем, чтобы ты уничтожил себя, называя это свободой!» Их спор тогда чуть не перерос в драку. В тот же вечер Оин решил, что с него хватит. Хватит жить по чужим правилам. Он собирал вещи под слёзные уговоры Несс остаться, — на тот момент она ещё жила с ними, — и покинул дом дяди. Посчитав, что теперь-то у него будут развязаны руки. Он собирался с головой уйти в изучение теневой. Но столкнулся простой дилеммой: как оплачивать жизнь, продолжая занятия в академии, где проходил его второй по счёту третий курс? Пришлось чем-то жертвовать. Так Оин окончательно бросил учёбу, отнимающую время, и стал полноценным Теневым.

Обидно будет потерять пять лет наблюдений. Наверняка тюремщики уже сожгли дневник. Смешно, думал Оин, переживать о бумаге, сидя за решёткой, но он не мог выбросить это из головы. Надо было передать записи, хоть кому-то. Ему самому они вряд ли пригодятся в Том мире…

Мысли о скорой смерти всё же настигли Оина. Набросились ночью подобно стае оголодавших гуртогов и затопили разум страхом.

Оин зря ждал смирения. Пять дней — слишком мало, чтобы всё осознать и подготовиться. Одно дело погибнуть внезапно, став чьей-то добычей или жертвой случая в тёмном переулке. Другое — мариноваться в собственном бессилии и ужасе. Оин не боялся боли или даже самой смерти, ни того, что после. Разве не к этому всё вело? Боль пройдёт с наступлением вечной тьмы. Но сам момент перехода. Что он почувствует в тот миг, когда под ногами рухнет последняя опора? Резкий провал, холодный и бесповоротный, или долгий, мучительный разрыв, вытягивающий жизнь по капле?

Во рту пересохло, слюна стала вязкой и горькой, Оин задышал часто и поверхностно, чтобы сдержать тошноту. Казалось, он уже слышит скрип эшафота. В голове включился обратный отсчёт. Все умирают. Каждый день. Каждый миг. Уже или однажды. Уговаривал себя Оин. Он просто станет одним из бесконечного множества. Ни первым, ни последним…

«Всё будет хорошо…»

Он дёрнулся. Понял, что задремал. Сердце неприятно колотилось в груди от нахлынувшего старого видения.

Это просто кошмар.

Хотел бы Оин, чтобы остальное также осталось в дурном сновидении: сгоревший амбар, и суд, и приговор. Но реальность быстро настигла его вкусом страха на языке. Тюрьма звучала, как глубокий колодец, наполненный отчаянным шёпотом и скрипом заржавевших петель.

Оин подвигал плечом. Левая рука, прикованная к стене, затекла и онемела, повиснув, словно чужая. Как бы не лишиться и её. Он и так ощущал себя сломанным и помятым, как секстант без возможности заменить детали.

Оин приподнялся, насколько позволяла скоба на стене, и принялся энергично шевелить рукой, чтобы разогнать кровь. Холод каменной клетки, будто живой, без спроса забирался под одежду, проникал в самые кости. Ноги в ботинках отсырели, кожа стянулась и ныла. От терзавшего голода Оин не мог согреться. Заключённых толком не кормили, не считая пары чёрствых кусков хлеба на день. Зато воды не жалели, чтобы заливать голод, всякий раз, как тот принимался резать желудок. Это обернулось для Оина неожиданной выгодой, позволив ему вынудить стражника, сменить его настенные оковы на обычные кандалы, что давало ему редкую роскошь самостоятельно ходить в угол справлять нужду. Протяжная боль в плече ещё долго отвлекала от мрачных мыслей и вони, доносящейся из отхожей дыры, что делала воздух в камере отравленным.

Помимо прочего, обстановку усугубляли крысы. Непуганые твари выждали, пока какой-нибудь бедолага заснёт, чтобы цапнуть его за нос. По этажу то и дело разносились их крики и резкая брань далирца, сильно приглянувшегося грызунам. Крыса, что посещала Оина, на счастье, брезговала им. За это он прозвал её Вимзи.