Это точнее всего описывало произошедшее с ним.

Он не помнил, что было там, за завесой смерти. Но был уверен, что узрел что-то страшное, до сих пор ощущая во рту привкус пепла.

«…радовался бы, что выжил!»

Оин медленно выдохнул, будто выпустил что-то ядовитое из груди.

Отложив разговорник, он наконец добрался до сумки и выудил из неё теневой журнал. Решил, что пора привести записи в порядок. Но сперва сделал новую заметку:

«Могло бы статься так, что разломы — не деяния Пекла. А следы, оставленные неким (погибшим) богом. Тогда теневая — не просто магия Пекла, а потерянная сила. Шиёсо».

На эту мысль его навёл один из последних разговоров с Эйденом. Оин не был до конца уверен, но если боги — всесильные мару — действительно существовали, понимание того, кто из них обронил такую страшную силу, приблизило бы мир к разгадке брешей.

«Разломы — намеренное проклятье? Или следствие страшного договора?»

Он ещё немного посидел над заметкой, а потом принялся переписывать старые записи начисто, сосредоточенно выверяя каждую строчку.

Из приятного: заточение в доме Гроз ничем не напоминало условия содержания в столичной тюрьме.

Его держали в чистой светлой комнате, где пахло древесиной и сушёными травами. Окно выходило на глухую, залитую солнцем стену — сверху над ней всё же виднелась полоса неба. Несмотря на обстоятельства своего заточения, в остальном Оин чувствовал странное умиротворение. Временами, правда, подозревая, что ему подмешивают в еду что-то для успокоения. Но он был не против.

Почти всё время он коротал, склонившись над своими записями, приводя их в порядок. Отдыхал редко. Иногда пролистывал разговорник, но как только мысли начинали расползаться, снова возвращался к записям. Через несколько дней его разрозненные заметки стали тянуть на полноценное издание.

Рюна продолжала исправно посещать его, принося еду — простую, но горячую и сытную. Они почти не разговаривали. С Рэйной она так и не помирилась. Но Оин продолжал спрашивать о ней, каждый день.

— Сестра почти не выходит из храма, — как-то сказала Рюна. Увидев, как переменилось его лицо, тут же добавила: — Не беспокойся, Оин-дан, с ней всегда ма. Она уж не даст ей совершить глупость.

Оин только кивнул и скорее вернулся к записям, чтобы не дать тревоге заполонить разум.

Тем временем с Сайем у них складывались более менее тёплые отношения. Они выработали между собой целый язык жестов, чтобы Сай сразу понимал, когда у Оина закончились вода или чернила. Или ему необходимо выйти по нужде. Справляться в ночную вазу ему не нравилось, поэтому он просился, чтобы его водили в отхожую, чувствуя себя наказанным псом, отчаянно требующим выгула. Но было приятно прогуляться несколько лишних шагов. К тому же между этими короткими переходами он пытался практиковать с Саем тригорские произношения. А в другое время они просто общались через барьер: Сай — вслух, а Оин писал свои сообщения на бумаге.

Тод бы наверное позабавился, узнай, как для него всё тут обернулось.

Как-то раз, уже на второй неделе заточения, когда Сай ненадолго отлучился по своим делам, в комнату к Оину заглянули две девчушки лет шести и десяти. Они показались в дверях и долго спорили между собой, кто первой осмелится войти к арнару, пока их не спугнул чей-то строгий голос.

Оин сразу понял, что это были младшие сёстры Рэйны. Все они были очень похожи между собой — с живой медью в волосах и упрямыми, острыми подбородками. Только у Рэйны из всех волосы были не такие яркие и глаза светлее — оттого весь её образ выглядел мягче и сдержаннее.

Вечером последнего дня перед судом Оин всё ещё корпел над теневым трудом, внося последние правки, обставившись грудой лампадок. Нужно было ещё написать указания, что делать со всем этим, куда отправить. Потому как чувствовал, что на следующий день ему будет уже не до того.

Вдруг прямо за его спиной ощутилось чьё-то присутствие.

Оин резко обернулся, сбив со стола несколько листов. Он ожидал увидеть Рэйну.

Но то была, конечно, не она. За ним, спрятав ладони в рукавах, стояла женщина. На ней была надета не рин-тара, а полноценная туника, длиною до пола. Плечи покрывал сэлдан более глубокого зелёного оттенка, только одет был непривычно, иначе: рукавом на ту же сторону, что и рукав рин-тары. В волосах цвета бледной меди, убранных на затылке в аккуратный, нетугой узел, блестели нити седины и тирны.

Оин сразу понял, кто она. Поднялся и приложил руку к груди, полагая, что так стоит приветствовать жену наира.

Она не шелохнулась. Только глядела на него. Долго.

Потом взгляд её на мгновение оттаял и скользнул к бумагам, разложенным по столу, но сразу вернулся к Оину. Она смотрела так внимательно, будто ища что-то в его чертах.

Может, призрак своего сына.

— А’сме Арна, — сказала она наконец тихим, но сильным голосом.

— А’сме Оин, — ответил он, неуверенно выговаривая новые слова.

Он не мог отвести взгляд от глаз Арны — таких же печальных, как у её старшей дочери, только выцветших от времени и переживаний, — не испытывая при этом странную смесь неловкости и вины. Сэлдан на его плече вдруг показался невыносимо тяжёлым. Почти насмешкой: он, чужак, стоял тут перед ней, облачённый в одежды её народа, будто имел какое-то право носить их после всего, что произошло с её детьми.

Арна сделала шаг к нему. Её взгляд опустился на след метки, за которым билось сердце Райдена. Оин ощущал странную борьбу исходящую от неё. Он не шелохнулся, но глянул на её спрятанные руки — не прятала ли она клинок в одном из рукавов? Эта женщина как никто имела право забрать это сердце.

Вместо этого Арна сделала долгий вдох, будто хотела что-то сказать. Но не решилась и просто закрыла глаза. А когда открыла вновь, они увлажнились, покраснели, отчего потускневшая зелень в них стала намного ярче.

Арна так и ушла, не вымолвив ни слова.

Оин не знал, сколько ещё простоял на одном месте. Казалось, она забрала с собой весь воздух, оставив ему лишь вину.

Зачем она приходила? Хотела посмотреть на того, кто осквернил связью её дочь и память о сыне? Или решила увидеть его собственными глазами до того, как завтра за него заговорит Закон?

Может, он должен был что-то сказать ей? Что-то о Рэйне. Или о том, как он сожалеет. Хоть что-то…

Но ответа так и не нашёл.

День, выбранный для суда, выдался ветреным, но солнечным. С гор на Сэл’Тарн, скатывалась освежающая прохлада, неся с собой запахи камня и прелой листвы. Оин жадно втягивал их, будто в последний раз.

Оказавшись на улице, он мгновенно продрог. И всё же было приятно ощутить движение свободного воздуха по коже после двухнедельного заточения в тишине. Листва уже активно меняла окрас, приветствуя сезон даров. В Пеоне эту пору отмечали фестивалями, пекли сладкий хлеб, украшали дома бумажными фонариками. Оин скучал по таким простым вещам, но старался не думать об этом — и без той тоски каждый шаг отзывался в нём тяжестью. После того, как Древо вытянуло из него почти всё шиёсо, сердце ощущалось странно, будто ненадёжно закреплённым в груди.

К Дому Общины его сопровождали двое грозовых воинов и Рюна. Никто не подгонял его в спину и не потрудился связать, будто не веря в его способность учинить какую-нибудь глупость. Он бы оскорбился, не будь так напряжён.

На слушание он отправился в той одежде, в которой явился сюда, чтобы не раздражать присутствующих видом чужака, посмевшего надеть клановое облачение. После свободных тригорских одежд прежние рубашка и штаны казались теперь неудобными и тесными.

— Прекрати дёргать ворот, — проворчала Рюна.

— Надеешься, что он задушит меня? — отозвался он. — Так даже лучше.

Рюна нахмурилась ещё сильнее.

— Мне не нравится твой настрой, Оин-дан.

— Ты слишком беспокоишься о чужаке, которого чуть не скормила Древу. В этом, к слову, вы с сестрой похожи.