Он не успел оспорить её заявление, потому что Абелия выхватила у него том «Заветов», пролистнула до середины и ткнула пальцем в нужный абзац.

— Вот. Тут об этом сказано прямым текстом.

Он склонился над книгой и пробежал глазами по строчкам.

«Дар не пробуждается в одиночестве, взыскуя отклик второго Сердца. И когда оба Сердца признают друг друга без колебаний и страхов, одиночество уступит место неделимому союзу: общей радости и печали. И да будет так, пока дышат они в унисон, не делимые ни преградами, ни расстояниями. Глухие откликом к чужому зову…»

Оин выдохнул и откинул книгу на стол.

— Текст врёт.

— Что за глупости? — возмутилась Абелия. — Это многолетний труд лучших летописцев.

— Даже лучшие не застрахованы от ошибки.

Он поднялся так резко, что стул под ним неприятно скрипнул о пол.

Сделав пару шагов, он потёр грудь, пытаясь унять боль. Абелия хмурилась, наблюдая за ним.

— С чего ты так взбеленился?

— С того, что я поцеловал её. И Рэйна мне ответила.

— Вот оно что, — тихо проговорила Абелия. Взгляд её незаметно потускнел. — Хм. Значит, твоя Рэйна всё же не Молния.

— Молния. Ещё какая. Не веришь мне?

Она покачала головой — не из упрямства, а потому что для неё одно не вязалось с другим.

— Я сам видел её шиёсо в действии. Её молнию. Её глаза. Это было… это… — он не мог подобрать слов.

Тут Абелия тихо охнула, будто вспомнила о чём-то. Вскочила на ноги и направилась к выходу из библиотеки, бросив через плечо, что мигом вернётся.

Сонные фонари в канделябрах проводили её волной тёплого сияния, оживая один за другим, затем угасли, снова погрузив библиотеку в полумрак. Только вокруг стола ещё держался островок света.

Стало так тихо, что можно было расслышать шорохи пыли на полках.

Оин покосился на книгу.

Хотел было оттолкнуть её подальше, как неприятного жука. А вместо этого снова сел за стол.

«Заветы» лежали раскрытыми на том же месте, где темнели безжалостные строки: «Глухие откликом к чужому зову…»

Оин перелистнул страницу и продолжил читать:

«… ибо сердце, узнавшее мэйнара, не приемлет иных уз, кроме тех, где двое, не властных друг над другом, навсегда едины дыханием. Где сияние их глаз предназначено только им двоим».

Оин покривил губы над очередной ошибкой. Он неоднократно видел сияние в глазах Рэйны. Сколько ни убеждал себя, что ему померещилось, но видел.

Он сглотнул и опустил глаза дальше.

«Когда двое готовы стать единым, души их скрепляет метка. Не печать владения, но знак взаимного согласия быть единственным единственному своему. Стать ему укрытием в бурю, тихим пристанищем в час грома и убежищем среди тёмных скал — пока свет обоих не угаснет в последнем дыхании. Ибо всякая душа стремится расстаться с одиночеством. Но прежде чем обрести безмерное счастье, миг слияния знаменует боль…»

Оин остановился и перечитал снова.

«Когда двое готовы стать единым, души их скрепляет метка…»

И ниже:

«…миг слияния знаменует боль…»

В следующее мгновение он отпрянул от страниц, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и глянул на крошечный след от укола шиёсо. Слабый, но заметный.

«Мой дар тебя не принимает».

Она ведь так и сказала. Но что это?

Чем дольше Оин смотрел на пятно, тем отчётливее видел проступающие в нём очертания древней моры.

— Держи.

Он дёрнулся, не услышав, как вернулась Абелия.

Она протянула ему что-то блестящее — его старый, потёртый секстант.

— Ты вроде говорила, что выбросила его.

— Я солгала. Неважно. Возьми уже.

Он не шелохнулся, понимая, чего она хочет. Она догадалась раньше него.

— Это же бред, — сказал он.

— Не узнаем, пока не посмотришь.

Она сама вложила устройство ему в ладонь и указала на зеркальную полосу между двумя стеллажами. Оин поднялся, следуя за её жестом, чувствуя, как холод металла впивается в ладонь, ползёт по руке, прокрадываясь глубоко внутрь. И застыл перед зеркалом, не готовый заглянуть в окуляр.

Если он увидит то, чего быть не должно, вся его привычная жизнь сорвётся в пропасть.

Если всё окажется правдой, он больше не сможет сбежать. Придётся действовать.

Он поглядел на секстант в своей руке — на тонкое стекло светофильтра, отделяющее его от правды. Разве не этого он добивался все последние дни? Искал повод быть причастным.

Наставив на себя устройство через зеркало, Оин вдохнул и прижался к нему глазом.

Сперва он поймал блик. Яркий, словно отсвет грозы. В тот же миг вся зеркальная поверхность перед ним полыхнула зелёным огнём.

Он увидел её.

Ауру.

Только она не лежала вокруг тела ровным сиянием, как должна была, не струилась, собираясь в ясный контур. Вместо этого из его груди клочьями рвались хаотичные зелёные всполохи, а нити шиёсо, протянутые по рёбрам от самого сердца, обрывались у плеч и горла как обломанные ветви.

Уродливые. И чужие.

Оин не мог оторвать глаз, едва удерживая секстант трясущейся рукой. Слышал собственное тяжёлое дыхание.

— Ну, что там? — не выдержала Абелия.

— Этого не может быть…

— Я угадала? У тебя и правда аура?

Он кивнул и протянул ей секстант.

— Ты что! Я не буду смотреть. Это в край неприлично!

— В Пекло приличия. Глянь! С ней что-то… не то.

Он был не в силах объяснить точнее. По голове словно дали молотом.

— Абелия, прошу…

Она прикусила губу, ещё колеблясь, но в глазах уже зажегся интерес.

— Ладно. Цветение тебя забери.

Выхватив секстант, Абелия без заминки заглянула в него и сразу отняла от лица. Оин увидел как её красивые черты дрогнули и исказились.

— Не понимаю. Её будто… будто…

— Будто агмару на части рвали, — закончил он.

— Ах, мне так жаль, Оин.

Она произнесла это с такой мягкой осторожностью, что у него самого защемило в груди. Будто он урод какой-то.

— Но я всё ещё не понимаю, откуда она взялась? Ты ведь не мару.

У него было объяснение.

Оно шумело в ушах. Стучало внутри. В том самом месте, где ныла метка.

Оин накрыл ладонью грудь, и сердце сделало лишний удар — чужой и резкий — и казалось, больше никогда не встанет на место. Следом за осознанием накатил настоящий ужас. Прошёлся по всему телу и застрял в горле острым клинком.

Рэйна знает?

«Если бы я знала, что украденному лучше там, где оно теперь, я бы оставила всё как есть».

Библиотека поплыла перед глазами.

Оин схватился за край стола, чтобы не упасть. Грудь сдавило так, что вдох застрял на полпути. Абелия шагнула к нему, но он резко поднял ладонь, не позволяя ей коснуться себя.

Как он мог не заметить, что прожил год с чужим сердцем?

К горлу подступила тошнота, и он прижал кулак к губам, заставляя себя дышать ровнее. Раз… Ещё… Ещё…

Воздух царапал горло, но не приносил облегчения. Внутри всё будто слиплось.

Осталась только одна ясная мысль. Она знает.

Знает и всё равно решила уехать.

В узких окнах библиотеки забрезжил тусклый рассвет.

Оин поднял голову и понял, что не успеет остановить её.

Оин домчался до дома на лошади Абелии, слишком нарядной и выхоленной, сам в чужой дымчатой рубашке, будто какой-то старовековый принц.

Он бы оценил эту нелепость, не будь так зол. Перед ним будто случайно сдвинули занавес, и он увидел неприглядную изнанку собственной жизни, где всё решалось за него.

Злость держала его в седле крепче повода, пока он гнал сквозь туманные улицы. А настойчивый, неровный стук в груди не переставал напоминать, что целый год его жизни взят взаймы.

Проклятье…

Когда это произошло?

Очевидно, в Мунране, пока он болтался между жизнью и смертью. Когда же ещё.

Он хотел понять, какого Пекла там случилось. Но прежде чем выяснить всё с Дэшем — в чьей причастности не было никаких сомнений, — он собирался поговорить с Рэйной. Только как теперь смотреть ей в глаза, зная, что всё то время, пока она искала сердце своего брата, оно было прямо перед ней. У него в груди.