Первую часть своего выступления я играю топорно, слегка механически. Но затем, перестав концентрировать зрительный ряд, закрываю глаза. Я всё знаю! Я знаю наизусть эти ноты. Зачем мне смотреть на них?

Как там сказала Ульяна? Нужно представить, что я здесь один. Нет, не здесь! Я в той комнате, в юности. В прошлом. Просторная. Может, гостиная. Может, столовая? Чья-то квартира. В ней — пыльный рояль.

Как сейчас вспоминаю, как я вытирал его крышку. Как стряхивал с пальцев налипшую пыль. Как уселся за клавиши. Понял, что звук может быть не настроен. Но тот инструмент, он был тонок и чист. Наверно, поэтому Уле понравилось, как я играл? Наверно, поэтому до-диез минор Фредерика Шопена, получился таким пронзительным?

Я представляю её... В уголке, возле стенки. Не знаю, как я умудрился заметить её среди прочих? Но Уля стояла, как будто и впрямь была там одна. Все говорили о чём-то, шептались. Они обсуждали меня. Кто-то с завистью, кто-то с улыбкой. А она просто слушала, просто молчала. Смотрела в упор, не сводя с меня глаз.

Тогда, играя Шопена, я твёрдо решил, что её разыщу. Даже если уйдёт, я спрошу у кого-нибудь, кто она? Девушка в брюках и кофточке. С пышным облаком русых волос, плотно забранных в хвостик. Девушка, чьи слёзы в тот раз вдохновили меня. Я играл не для них. Для неё. И сейчас я играю для Ули.

Всё, что было между нами. Вся боль и всё счастье. И каждый миг нашей жизни, каждое касание наших рук, наших губ, наших тел, наших взглядов. Каждый твой смех, каждый твой вздох, каждый взмах твоих ресниц и капелька слёз на щеке, и дрожь в голосе...

То, как ветер играет в твоих волосах, как ты смеёшься, глядя на небо. И солнце золотит веснушки на твоей светлой коже. Твоя рука в моей руке, и звук шагов по мостовой. Запах, которым пропитан весь воздух. Тот воздух, которым мы дышим с тобой на двоих! И дрожание плеч, в миг, когда я тебя обнимаю. И пульс, что стучит у меня в груди. Отзвуки первой весенней капели. А сколько их было, ты помнишь? Капель, жарких дней, наших лет, наших общих рассветов...

Тот Париж... Город НАШЕЙ любви. Он таким и останется. Ты знаешь, а я ведь скачал тот альбом. Ты любила её, эту группу. Ты пела всё время! А я, как дурак. Я всегда говорил: «Замолчи». Не молчи, Уль. Спой для меня, а? Сейчас так охота услышать твой голос.

Ведь я тут один, совершенно один в этом зале. В этом тёмном саду. Мне так страшно! Так странно. Так хочется, чтобы вон там, в уголке этой тёмной, заветренной ниши, увидеть фигурку. Твою. Эй, Ульяна, ты плачешь? Не плачь. Я прошу. Сколько же боли, немыслимой, я причинил тебе. Сможешь ли ты простить меня когда-нибудь?

Знаешь там, в одной из твоих песен, были такие слова. Я сделал всё, как ты сказала. Я слушал слова! Я услышал, Ульян. Я их понял. Я их даже запомнил, ты веришь? Особенно, эти. Я выучил их наизусть:

- Протяни навстречу руку, Не грусти об этом дне, Обещает нам разлуку Стайка листьев на окне. Улетаем друг от друга В яркий мир волшебных дней. Закружит цветная вьюга, Но я, сама, не зная, По тебе скучаю... Без тебя нет меня, Ты волнуешься зря, Заблудись в моих снах, Улыбнись мне в ответ. Я с тобой, я твоя И для меня не секрет, Без меня тебя тоже нет. Без тебя... Без тебя! Без тебя. Меня нет. Меня нет. Меня. Нет.

Мои пальцы уже доиграли. Я не знаю, сколько времени минуло. Час, или меньше. Но я непрерывно играл. Словно так хотел вывернуть сердце и вытряхнуть боль из души. Я продолжаю сидеть, глядя на клавиши. Пальцы мелко дрожат. Из-за слёз я не вижу ни нот, ни всего, что вокруг. Закрываю глаза. Только ты перед мысленным взором. Улыбка. Дыхание. Взгляд...

Уля, прости! Ну, прости, если сможешь. О, господи, больно! Так больно. Прости...

Аплодисменты, как всполохи света, как вспышки, рождаются издали. И вот их всё больше, и больше! И оглушительный шквал, как лавиной, терзает меня. Я вынуждаю себя подняться. Обратиться к ним. Они же мне хлопают. Ждут. Но слова эти душат меня. Я хочу им сказать. Я хочу их сказать всему миру. Тебе. Ведь ты смотришь? Ведь ты обещала смотреть...

Подойдя к микрофону, я жестом прошу их дать шанс. Овации медленно, но утихают. И когда в зале, в огромном, гигантском саду, воцаряется почти абсолютная тишина... Я говорю в микрофон:

- I dedicate my performance to the woman I lost. Forgive me if you can! (Я посвящаю своё выступление той женщине, которую я потерял. Прости меня, если сможешь!).

Сделав шаг назад, я кланяюсь зрителям. И зал снова, на сей раз, кажется, даже сильнее, кричит, аплодирует. На первых рядах, вижу, люди встают... Но мне нет дела до них! Я, махнув на прощание, торопливо иду за кулисы. И уже за кулисами, прислонившись к стене, впившись пальцами в ткань, я рыдаю. Рыдаю отчаянно, глухо. Как будто жизнь кончилась. А сердце осталось на сцене. Как будто внутри пустота.

Этим вечером у нас, как в детстве, все в сборе. Даже Юрка пришёл! Отец, щёлкая пультом, сидит на своём любимом кресле. Мама таскает закуски на стол. С моей стороны стоят фрукты и сок. А с Юркиной — всё самое вкусное. Солёный арахис, попкорн и сухарики.

- Пап, дай сюда! - Юрка берёт у него пульт.

- Сказала же, сто двадцать пятый канал! - встревает мамуля, - Я в интернете смотрела.

- Ну, мам, в интернете он сто двадцать пятый, а у вас в телевизоре тридцать шестой, - брат наконец-то находит.

Mezzo я помню. В доме Липницких он часто звучал. Представляю, как Ида сейчас нервно заламывает руки, в ожидании выступления её несравненного отпрыска. Я не заламываю, я просто жду. Обещала, значит увижу! Отец ещё ничего, стойко терпит. Хотя, я знаю, что по его любимому каналу сегодня идёт детективный сериал.

А мама противится:

- Ой! Неужели вот ничего другого нет по телевизору, а? Вон, на Мосфильме «Москва слезам не верит» уже началась!

- Мам, ты эту Москву свою ещё сто раз посмотришь. А это прямая трансляция, - говорю я.

- И что? Не будь там твоего Липницкого, ты бы её смотрела, эту трансляцию? Нет!

Она садится, скрестив на груди руки. Я же молчу про ночной разговор. Не хочу нарваться на косые взгляды родни. Узнай даже Юрка, что я — вдохновитель, точнее, психолог Артура, осудит. Ну, а что мне было делать? Трубку бросать? Человек перед важным событием. Ему тяжело. Не хватало ещё стать причиной провала.

Мы смотрим, не слушая. Обсуждаем Юркину новую пассию. И то, когда он её приведёт. Юрка говорит, что ещё слишком рано знакомить. Неясно, как сложится! Мать говорит, что им нужно скорей пожениться и родить ещё одного.

- Пускай вон Улька сначала родит! Куда тебе столько внуков? - Юрка хмыкает в мою сторону.

А я всё никак не могу найти позу удобную. Наконец-то вытягиваю ноги, кладу их на Юрку. Тот с радостью их принимает, щекочет и жмёт.

Когда в комнату входит Моцарт, манерно помахивая хвостом, и садится в наш дружный рядок, то по Меззо как раз объявляют Артура.

- Па, сделай погромче! - прошу.

- Ой, ну-ка, дай погляжу, сильно он изменился? - щурит мама глаза в телевизор.

Юрка хмыкает:

- Мажор, блин!

Расслабившись, я смотрю на Артура. Который выходит и кланяется зрительному залу. Да, сцена большая. Представляю себе, сколько там народу сейчас на него смотрит. Подумать только! Прямо сейчас он - в Дубае на сцене, во фраке. А я - на диване, в России, в пижаме с зайчатами. И всё это вместе ну никак не стыкуется в моей голове.

После его звонка ночного, после признаний в любви... Я с удивлением, и, наверное, с какой-то радостью даже, обнаружила внутри у себя... Не пустоту, нет! Какое-то странное чувство. Так бывает, когда возвращаешься в место, где ты был счастлив. Где прошли твои лучшие годы. И ходишь по улицам, видишь дома. Только те изменились неявно. И ты изменился. И тебя настигает какая-то тёплая грусть. Не холодная, именно тёплая! И ты вспоминаешь себя. И всё то, что было так важно в те годы.

Прошло ещё так мало времени. Но уже столько всего изменилось во мне. Я скоро стану мамой. Нашего с Марком ребёнка. Это невероятно и здорово! К слову, я так и не написала ему про отцовство. Ведь я же согласна. Пусть будет отцом...