- Прошу, проехать со мной в участок, - выдаёт офицер.

- В смысле? Зачем это? – недоумеваю я.

- Для выяснения личности и причин нарушения правопорядка, - бесстрастным тоном вещает сержант.

- Какого нарушения? Какого правопорядка? – наконец-то найдя свой шарф, я пытаюсь его отряхнуть и вернуть на место.

- На вас поступила жалоба от жильцов вот этого дома, под окнами которого вы учинили «пьяную драку и дебош», - тычет он в дом, где, как мне кажется, даже сейчас, из окна на первом этаже пялится злобная бабка.

- Это не я учинил, это он, - перевожу «стрелки» на Тисмана.

Тот всё равно молчит, как будто воды в рот набрал. Точнее, снега!

- Разберёмся! – бесстрастно бросает сержант.

Я, наконец, поднимаюсь, пытаюсь придать себе полный достоинства вид. С растрёпанными волосами, в истерзанной одежде, сделать это непросто:

- Я – заслуженный артист России!

- Ничего страшного, - произносит служивый.

- Вы не имеете права! – продолжаю настаивать я.

- Не вынуждайте меня арестовывать вас! – повышает он голос и смотрит сурово.

Тисман встаёт. Обречённо вздыхает. Затем говорит:

- Я хочу сделать чистосердечное признание. Я совершил преступление и готов понести наказание за это.

Я удивлённо смотрю на него. А сержант равнодушно бросает:

- Разберёмся!

Мы садимся в машину, где кроме этого, есть и другой полицейский. Но он за рулём.

- Коль, в участок! – командует тот, что нас «взял».

Я усмехаюсь, глядя на Тисмана. Тот вроде как не расстроен совсем. Вид смиренный такой, будто и впрямь совершил преступление.

- Что, Марк, проворовался? А я так и знал! Отмывал небось деньги, а издательство только прикрытием было? Надеюсь, ты Ульку не впутывал это?

- Разговорчики! – рявкает мент.

Я ощущаю себя подростком. Вот что называется, назад в прошлое. Как-то раз точно также сидел в полицейской машине. Правда, тогда, милицейской! И думал, что скажу матери. Друзья-то мои оказались «с душком».

Мы трогаемся с места, и снег под колёсами бодро скрипит. Я массирую кисть. Не отморозил, надеюсь? Сую её внутрь, под пальто, ближе к сердцу. А сердце стучит так, что страшно становится. Выпрыгнет!

Ребёнок от Тисмана, значит? Хорошо, что Ульяна отвергла меня. Воспитывать отпрыска Марка. Хуже не придумаешь! Вот уж кого бы я точно не смог полюбить.

На следующий день меня вызывают в полицию. И сердце с утра не на месте. Причину они не назвали. Сказали, что, если не приду, то вызовут повесткой. Я родителям ничего говорить не стала. Отпросилась с работы. Опять! Куликов меня выгонит точно.

В отделении тихо. Меня пропускают, когда называю дежурному звание и фамилию человека, к которому иду. Никогда не доводилось бывать в таких заведениях! И очень надеялась, что не доведётся. Вот только… Кто здесь? Артур. Марк. Или, может быть, Юрка? Хотя, нет! Юрка бы сам позвонил. Если смартфон не забрали…

Ноги дрожат так, что страшно идти. Осторожно ступаю, держась ближе к стенке. Мимо проходят одетые в форму мужчины. И мне уже жутко! Коридор здесь тёмный, подсвеченный. По нему мне навстречу два полицейских кого-то ведут. Этот кто-то явно не в себе! И ему не впервой бывать здесь. Ворот рубашки разорван, лицо с перепоя. Меня обдаёт его вонью, когда я неистово жмусь к стене.

«О, господи», - молюсь про себя, - «Помоги. Пусть это будет не Юрка». Вспоминаю, как брат попал в аварию много лет назад. Правда, тогда мы его забирали не из тюрьмы, а из больницы. Он был весь переломан, побит. Это было так страшно…

Ну, вот, наконец! Эта дверь. «Старший следователь, Рогачёв Михаил Валентинович». Я прижимаю рюкзак к животу. Чувствую, как сильно вспотели ладони. Стучусь. Изнутри командным голосом слышу:

- Войдите!

Снова молюсь. Пребывая в какой-то прострации…

Внутри удивительно тихо. Светлые стены, растения в разных горшках. Здесь даже картина висит, на которой берёзы. Как будто я не в полиции, а в зазеркалье каком-то. И весь этот коридор, с его ужасом, страхом, таящимся в каждом углу, остался за дверью. А тут я в безопасности! И пускай безопасность эта лишь мнимая. Мне достаточно этого в данный момент.

- Проходите, - кивает мужчина на стул.

В кабинете он один. Но я вижу ещё один стол, напротив. Он пуст. На нём только бумаги, компьютер включён. Словно этот кто-то исчез, улетел, ненадолго.

Я сажусь на стул, ощущая облегчение. Ноги дрожат, я их прячу под стулом.

Следователь такой, как из фильма «Улицы разбитых фонарей». И чем-то напоминает мне Нилова. Я помню! Так как папа с Юркой вечно смотрели его, обсуждая убийства, улики и прочую муть.

- Севастьянова Ульяна Аркадьевна, верно? – говорит он, не глядя.

- Д-да, - отвечаю. Держу наготове свой паспорт. Хотя уже показывала его на проходной.

Он паспорт не просит. Суёт мне бумагу. Где от руки, почерком, явно знакомым, изложено что-то. Но что?

- Ознакомьтесь и подпишите, если всё так и было, - равнодушно бросает мужчина.

Я осторожно беру из его рук листок. В правом верхнем углу мелким почерком надпись: «Представителю следственного комитета РФ, Тисман М.А.».

Тисман? Марк? Что он хочет?

Рука дрожит, и я прекращаю держать на весу. Кладу лист на стол, точнее, на кончик стола, свободный от прочего. Склоняюсь над ним, нервно теребя в руках ручку от сумки, и начинаю читать…

«Я, Тисман Марк Александрович, 1979 г.р. гражданин РФ, добровольно, в трезвом уме и твёрдой памяти, хочу сообщить о совершенном мною преступлении против гражданки РФ, Севастьяновой Ульяны Аркадьевны. В ночь середины октября она пришла ко мне домой, находясь в состоянии стресса по причине развода. Она находилась в трезвом состоянии. Алкоголь, предположительно в количестве нескольких глотков, был принят ею позже. По причине физиологии, гражданка Севастьянова У.А. потеряла ориентацию после принятой дозы спиртного. Я обнаружил её на кухне, почти без сознания. Далее я отнёс её на кровать, переодел и…

Тут рука писавшего начинает дрожать, и почерк идёт совсем криво.

«… и совершил над ней действие сексуального характера без применения силы. Данный факт был сокрыт мною, но затем я признался гражданке Севастьяновой У.А. в содеянном. Узнав о том, что она ждёт ребёнка. Так как мною, во время совершения сексуального акта, не было применено мер защиты от нежелательной беременности, таких, как презерватив, я предполагаю, что отцом ребёнка являюсь я.

Прошу оформить, как явку с повинной. И привлечь меня к ответственности за совершённое преступление. А также наказать по всей строгости закона».

Далее следует подпись, число…

Я смотрю на бумагу, написанный текст плывёт перед глазами. Он только что опозорил меня перед всеми. Он что, обалдел?

- Это что? – машинально шепчу.

Следователь, отвлекшись от дел, поднимает глаза:

- Вы не видите? Это чистосердечное признание гражданина Тисмана М.А. Если всё изложенное им соответствует правде, то я прошу вас подписать. Дело против него будет начато незамедлительно.

Я сижу неподвижно. Смотрю на ручку, которая привязана к верёвочке у него на столе. Верёвочка грязная, очень! Сложно сказать, сколько рук, сколько пальцев брало её, трогало. И я сейчас брезгую к ней прикасаться. Вынимаю из сумки свою.

- А что с ним будет, если… если его признают виновным? – не узнаю собственный голос, он звучит так сдавленно, глухо. Как будто не я говорю.

- Статья 131 УК РФ, изнасилование. Наказываются лишением свободы на срок от пятнадцати до двадцати лет с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до двадцати лет.

Я смеюсь, чем вызываю недоуменный взгляд в свою сторону.

- Н-но ведь это же… Это же не было насилием! В смысле… Он же! Он просто… Он…

Я не могу произнести то, что хочу. А что хочу, и сама не пойму? Сказать, что мне не было больно! Сказать, что я утром не помнила даже, как всё случилось. Что потом эти сны, где Марк был со мной, если всё было так, то совершённое им нельзя называть этим словом – «насилие».