Я глажу бутоны. Их белые венчики льнут к моим пальцам, как будто отзываясь на ласку.

Чего в моей жизни уже никогда не будет. Так это её! Белка уйдёт и вернётся. А Ули, такой как была, не вернуть. Она разлюбила меня слишком быстро. Её холодный, расчётливый тон, о взгляде я даже молчу, есть - прямое тому доказательство.

Я бросаю цветы на танкетку. Без воды они высохнут. Пусть! Мать права. Мне не стоит страдать по Ульяне. Я уже не люблю. Я остыл. Излечился!

Но тогда почему, чёрт возьми, у меня на глазах всякий раз, когда слышу по радио эту мелодию, слёзы:

- Без тебя нет меня, ты волнуешься зря, - напеваю под нос, даже текст уже выучил, - Заблудись в моих снах, улыбнись мне в ответ. Я с тобой, я твоя, и для меня не секрет. Без меня тебя тоже нет.

Мы сидели по центру. Я взял места в амфитеатре. У самого края ряда, чтобы видимость была идеальной. Всё так и было! Почти идеально. Почти. Не считая того, что вместо Ульяны, со мной была Ника.

Она оделась красиво и элегантно. Как никогда не одевалась на работу. В платье чуть ниже колена и каблуки. Став почти ростом с меня. Я тоже не подкачал! Облачился в костюм. Хотя, в моём случае, чем-то выдающимся стало бы — надеть джинсы и свитер. Но мы гармонично смотрелись. И я сопроводил Нику, предложив ей свой локоть. И она деликатно нырнула ладонью в него.

В тот момент, когда Холстомер умирал, а его возлюбленная прощалась с ним, я увидел, что глаза Ники блестят. Она изо всех сил боролась с собой! Вероятно, не желала показывать слабость? Но я и сам чуть не плакал. Почему-то жалея себя самого.

Всё же одну слезинку она проронила. И я машинально накрыл её руку своей. Её ладонь не ускользнула. Напротив. Прижалась, слилась, и мы так просидели всего лишь пару последних секунд, перед тем, как руки понадобились нам для аплодисментов...

- Это было чудесно! - произносит она.

Мы собираемся выйти. Я уже забрал наши одежды из гардероба. А теперь помогаю ей накинуть пальто. Отороченное мехом, оно очень идёт к её платью.

- Почему ты не ходишь так на работу? - интересуюсь. Сам не знаю, зачем.

Ника смеётся:

- Я редко ношу платья. В брюках удобнее! Впрочем, как только ты придёшь в джинсах, я обещаюсь надеть.

- О! - сокрушаюсь я вслух, - Никогда!

- Тисман и джинсы несовместимы? - ухмыляется Ника, - У тебя их вообще нет в гардеробе?

- Ну, - стараюсь припомнить, - Вроде парочка всё же была.

- Было бы интересно посмотреть на тебя в джинсах, толстовке, в кроссовках, - она продолжает смеяться.

- Ну, всё! Постарайся развеять этот созданный образ, - я наконец надеваю пальто. Шляпу, которую Уля одобрила. Шарф.

Мой Форд припаркован всего в двух шагах. Но, выйдя на улицу, мы попадаем в такой снегопад, что, дойдя до середины площади перед зданием театра, застываем, любуясь.

Ника поднимает лицо вверх и ловит им снежинки. Она улыбается. Но в этот момент совершенно другая улыбка мерещится мне перед мысленным взором. И чьи-то другие черты заслоняют её...

- Как красиво, - шепчет она, - Люблю зиму. А ты?

- Я люблю все сезоны, каждый по-своему, - поднимаю воротник пальто и, посильнее закутавшись в шарф, предлагаю ей чуть прогуляться.

Ника снова берёт меня под локоть. И мы мерно идём, оставляя следы на снегу.

- В лете мне нравится пение птиц, в весне — запахи. В осени — шелест листвы, а в зиме — тишина.

- Боже мой, Тисман, да ты стихоплёт! - удивляется Ника.

- Звучит, как ругательство, - говорю я с усмешкой.

- А ты не пробовал, кстати, стихи писать? - добавляет она.

Я пытаюсь не выдать себя:

- В целом пробовал в юности. Разное. Ну, там такое! Уже и не вспомнить сейчас.

- А ты попытайся, - её рука на моём локте сжимается крепче. Я чувствую это сквозь ткань.

- Там скорее зарисовки, четверостишия короткие, а не стихи, - пытаюсь я отболтаться.

Но Ника уже уцепилась за эту идею. В прямом и переносном смысле слова. Она крепко держит мой локоть. И смотрит в глаза, выжидая, пока я начну.

Я писал стихи в ранней юности. Много! Безалаберные, напичканные массой ненужных страданий. Потом был пробел. Очень долгий. Пока не влюбился опять. И вернулся к стихам. От невозможности изложить свои чувства иначе.

- Моё становится твоим, По капельке, частично. Не знает юный херувим Судьбы моей трагичной. Что искушенный твой расчёт Стрелою не обманет. И никогда, наоборот - Твоё моим не станет, - завершаю я стих.

- Печально как-то, - произносит она, - Но очень красиво! Неразделённая любовь, наверное, лучшая почва для творчества, да?

- Разделённая тоже, - смотрю на неё.

- Прочитай ещё что-нибудь? - улыбается Ника. Снежинки застряли в её волосах.

- А тебе не холодно без шапки? - интересуюсь.

- Когда будет холодно, я дам тебе знать, - говорит.

Я, вздохнув, вспоминаю ещё один стих:

- Уютный вечер, чай горячий в чашке, И мысли то и дело о тебе... Ты вспоминай меня, пожалуйста, почаще, Наедине с самой собой, или в толпе. Пускай одних воспоминаний будет мало, Но большее останется мечтой. Меня всегда безумно вдохновляла Простая невозможность быть с тобой.

Ника вздыхает отрывисто:

- Любовь, чёрт возьми, в каждом слове. Ещё! - добавляет, подумав.

- Хочется по улицам скитаться И ловить снежинки влажным ртом. Знать, что рядом ты И целоваться, Отложив плохое на потом. Различить звезду на небосклоне, Отыскать приют в седых снегах, И держать озябшие ладони В своих жарких трепетных руках, - договариваю, сам удивляясь тому, что помню их наизусть.

- О! А вот это уже позитивнее, - щурится Ника, - Кстати, мои ладони озябли!

Она снимает перчатку и дует на пальцы. Те в самом деле красные.

- Идём тогда в машину? - становлюсь, чтобы её осмотреть. У Вероники и уши уже покраснели от холода, - Не хочу, чтобы ты простудилась.

Ника вздыхает расстроено, цокает языком:

- Эх, Тисман! Умный ты вроде, а намёков не слышишь.

- Каких намёков? - хмурю я лоб, - Я надеялся, что распознал твой намёк.

- И держать озябшие ладони, в твоих жарких трепетных руках, - произносит она конец моего стихотворения. И, спрятав перчатки подмышкой, призывает меня осуществить этот фокус в реальности.

Я хмыкаю, сдёрнув свои. Мои-то потолще будут! И руки в самом деле горячие. Опасаясь, как будто боясь обжечься холодом этих сложенных вместе, жаждущих рук, я всё же решаюсь накрыть их своими. И дую на них влажным ртом. Согреваю дыханием.

Ника, кажется, дышит отрывисто. Слышу, как она шумно сглатывает.

- Скажи мне, а ты ещё любишь её?

- Кого? - поднимаю глаза от ладоней.

- Ну, ту, - отвечает она, - Которой ты эти стихи посвящал.

Я вспоминаю свою недоступную Музу. Люблю ли? Трудно сказать. Я пытаюсь избавить себя от этого чувства. Избавить от чувства вины. От любви. Любить больно! Почему-то в моей жизни любовь всегда причиняла мне боль. Хотя, должно быть наоборот. Ведь любовь исцеляет, разве не так?

- Если бы любил, - говорю, - То я бы, наверное, был с нею рядом сейчас, несмотря ни на что.

- Она живёт в другом городе? - Ника дрожит. Но, мне кажется, что не от холода. Волнение — причина тому? Как и с моей стороны. Волнение слышится в голосе:

- Она..., - изо рта вырывается облачко пара, - Просто я ей не нужен!

- Но кому-то ты, наверняка, очень нужен, - Ника, отогрев свои пальцы, суёт их обратно в перчатки.

- Согрелась немного? - перевожу я тему с себя на неё.

- Это всё, что тебе интересно узнать обо мне? - произносит с какой-то обидой.

- Нет, не всё, - отвечаю. Хотя, честно признаться, не слишком желаю вникать в перипетии её личной жизни. Наверняка, у неё тоже всё не так просто, как кажется? У всех есть свои предыстории, драмы и трудности. Мне бы со своими хоть как-нибудь разобраться, не то, что в чужие вникать. А придётся...

- Давай сядем в машину? А не то ты простудишься! - говорю я начальственным тоном.