- Насилие, это когда принуждают и бьют, разве нет? – наконец формулирую.

Следователь вздыхает, как будто я принуждаю его объяснять мне прописные истины, которые обязан знать каждый.

- Согласно всё той же статье 131 УК РФ, изнасилование — это половое сношение с применением насилия или с угрозой его применения к потерпевшей или к другим лицам либо с использованием беспомощного состояния потерпевшей, - он откладывает бумаги в сторонку и впервые за всё это время сосредотачивает свой взгляд на мне. Взгляд тяжёлый, от которого мне неуютно, - Вы, насколько я понимаю из этой бумаги, находились в беспомощном состоянии, не имели возможности противостоять сексуальным действиям гражданина Тисмана М.А. Верно?

Я машинально киваю. Как будто, не признайся я в этом сейчас, меня тоже посадят.

- Значит, подобные действия, совершённые гражданином Тисманом М.А. против вас, можно классифицировать как изнасилование. К тому же, у меня на руках его явка с повинной. И я не могу игнорировать этого!

Он отбирает листок.

- Вы ознакомились? – глядит на него.

Я снова киваю. Он вынимает ещё один лист. И даёт его мне:

- Внизу подпись и дата.

Этот лист написан уже не от руки, а печатными буквами. Здесь изложено то же, что там, но от третьего лица, а не от первого. Здесь написано, что Тисманом М.А., предположительно такого-то числа такого-то месяца было совершенно правонарушение, а именно действие сексуального характера, направленные против меня, Севастьяновой У.А….

Я тупо смотрю на листок.

- Девушка, если вы думаете, что я могу с каждым вот так сидеть, по часу, то вы глубоко заблуждаетесь, - произносит следователь, поторапливая меня.

- Но я… не могу, - пожимаю плечами.

- Чего вы не можете? – уточняет он.

- Подписать не могу, - мои губы дрожат.

- Почему? – он вздыхает.

Вместо ответа я вдруг начинаю рыдать. Физиология, чёрт побери! Ничего не могу с этим сделать. Просто плачу и жду, пока слёзы иссякнут.

Следователь между тем, возвращается к своим делам. И тоже, видимо, ждёт.

Отплакавшись и вытерев щёки, я говорю:

- Я не буду подписывать это. Всё, что он там написал… Это не правда!

- Что ж, - вздыхает мужчина и трёт лоб свободной рукой, - В таком случае ему грозит статья 307 УК РФ, ответственность за дачу заведомо ложных показаний. Или же эта статья грозит вам, если вы сейчас врёте.

Его взгляд, равнодушный, скользит по мне так, будто я не живая. Я хватаю ртом воздух:

- А-аа, что за ответственность по этой статье? – умудряюсь спросить.

- Штраф до 80 тысяч рублей, или арест на срок до трёх месяцев, - излагает он, как энциклопедия. И как это всё умещается в их голове? Столько фактов.

То есть Тисман нарвался! Он в любом случае получит по заслугам. Пускай платит штраф. Ведь тюрьмы я ему не желаю.

- Если бы вы, к примеру, обвинили гражданина Тисмана М.А. в совершении преступления, тем самым его оговорив, то вам бы грозил срок куда больше.

Меня дрожь пробирает. И хочется как можно скорее уйти. Я смотрю на мужчину, который живёт в этом мире преступлений и наказаний, как рыба в воде.

- Девушка, - следует вздох, - Идите.

- Как? – вырывается.

- Так, - отвечает он, - Ножками. Я не амурных дел мастер, я следопыт! И мне нет дела до ваших любовных драм. Это ясно?

Я пристыжено киваю, ощущая, как щёки мои заливает румянец. На неверных ногах поднимаюсь:

- А как же… он?

- А его сейчас выпустят! Мы возьмём с него подписку о невыезде с дальнейшим применением санкций относительно лжесвидетельствования и введения органов правопорядка в заблуждение.

Я кусаю губу. Как будто нужно спросить что-то ещё у этого человека, пока я здесь. Ведь больше сюда не приду. Я надеюсь…

- Скажите, а он просто пришёл сюда… сам?

Следователь уже собирается выгнать меня, набирает в грудь воздуха. Слишком любопытна, видимо! Но, рассмотрев под свитером мой уже явно заметный живот. Я надела, совсем не стесняясь теперь, облегающий верх. Произносит:

- Их привезли вчера вместе с ещё одним… Как там его? Липецкий…

- Липницкий? – шепчу ошарашено.

Брови следователя сдвигаются к переносице:

- Вы его знаете?

Я поражённо шепчу:

- Он мой муж.

Следопыт выдыхает с ухмылкой:

- Всё ясно. Идите!

И возвращается к папкам с делами других, куда более важных преступников, чем мой бывший начальник, «насильник» и папа сыночка, что беспокойно бьёт ножкой в моём животе.

- Н-да, уж, Марк! – издевательски хмыкает Борька, - Не зря говорят, от тюрьмы и от сумы не зарекайся, да? И что же теперь?

Я сегодня «откинулся». Просидел ровно сутки. Хватило, чтобы понять, что тюрьма – не моё. А ведь я же хотел сесть надолго! Добровольно хотел. Помню, как вызвался к следователю. Дежурил какой-то. Ну, я изложил всё, как было. «В свободной форме», как он сказал. О себе абсолютно не думал! Только слова её в голове:

- Учти, если ты со своей стороны заявишь права на ребёнка, то и я заявлю. На тебя!

Словно красная тряпка. Вообще-то, глупый поступок с моей стороны. Хотел доказать ей, что мне наплевать на репутацию. Я не дорожу репутацией, свободой. Ничем не дорожу. Я готов променять всё это на гарантию быть с нею рядом. На возможность взять на руки нашего с ней малыша…

Нас посадили с Липницким в разные камеры, одиночки. Через одну. Между нами какой-то алкаш. Он иногда засыпал, а когда просыпался, то начинал горланить. В промежутках нам удавалось поговорить. Хотя, разговором это сложно назвать.

- Слышь, Тисман! Зачем тебе это? Ты что, мазохист?

- Ты о чём? – крикнул я, сидя на жёсткой скамье и опираясь локтями о бёдра.

- Об Ульяне! О чём же ещё? Она же не любит тебя? Ты же в курсе? – ответил Артур.

Он, судя по звукам, ходил. Неугомонный зверь в клетке. А я смирился всему. И в первую очередь участи. Без любви. Без свободы. Без женщины рядом.

- Она и тебя больше не любит, не обольщайся! – ответил ему.

Артур рассмеялся.

- А кого она любит, по-твоему? Должна же кого-то любить?

«Она ничего никому не должна», - подумал я в тот же момент, мысленно освободив её от всех пут, сковывавших по рукам и ногам.

- Куликова, наверное! Слыхал о таком? – отзеркалил в ответ.

Липницкий замолчал, зашаркал подошвами. Очевидно, что взялся за прутья решётки:

- Это тот хрен в очках, что мультфильмы снимает?

Я тоже встал, подошёл к холодным прутьям. Вжался в них, попытался увидеть его, скосив зрение на бок.

Руки Липницкого торчали, как ветви дерева, сквозь прутья решётки. Я тоже извлёк свои на свободу. Пускай не сам, так хоть руки почувствуют эту свободу, напоследок вкусят…

- Он самый! – ответил погромче.

Забавным стало то, как мы с ним вдруг оказались на одной «ступени» пищевой лестницы. А «очковая кобра», Кирилл, вдруг присвоил себе нашу Улю.

- И чего у неё с ним? Любовь? – чуть потише, со злостью, спросил оппонент.

- Я не знаю, - сказал, - Это только мои подозрения.

Тут проснулся алкаш, что сидел между нами. Он завопил:

- Аааа, нащальник! Век воли не видать, дай пожрать, а? Пожалуйста!

Я втолкнул себя обратно, внутрь камеры. Сел и задумался, как буду жить. В голове было пусто. Решил, будь, что будет.

А когда вчера утром следак меня вызвал, то я обречённо подумал: «Пора». Он заставил меня подписать документ о невыезде за пределы города. Хотя я никуда и не собирался.

- До уплаты штрафа вы обязаны быть здесь, - добавил, беря документы из рук.

- Штрафа? – нахмурился я.

Я полночи не спал. Так, вздремнул на лавчонке, свернувшись калачиком. Офицер прочитал мне нотацию о том, в чём состоит мой гражданский долг.

- Помогать органам правопорядка, а не вводить в заблуждение! Что же вы? – хмыкнул с досадой, - Взрослый мужчина, а поступаете, точно подросток какой-то!

Мне стало стыдно. Сам не знаю, за что. За честность, наверное? Как потом прояснилось, Ульяна вину не признала. Мою вину перед ней! Отрицала всё, убедила следователя в том, что я себя оговорил целенаправленно. Ну, в таком случае я и правда, полнейший дурак и незрелый подросток. Взрослые люди так себя не ведут.