— Какие лешие, ты чего несёшь, дед? — упрекнул его молодой.

— А вот такие! Помню, совсем мальчишкой был, у них в деревне жила такая справная бабёнка, Марией звали, ох и крепкая травница да врачебница, слава её гремела на всю округу, а то почитай и дальше. Лечила всех, даже врачи приезжали, свои недуги показывали. Видимо, сам Господь её одарил таким качеством. Так вот, она как-то пошла на болото, что прилегает к Балганам, собрать травки да первой клюковки и пропала. Помню, осень только зачиналась, погода сухая, тёплая, а она как ушла в сарафанчике, так и с концами. Потом бабки говорили, что леший её в жёнки взял, видели, мол, её на болоте, когда туманы стелятся. Ох, ладно… — Пастух встал, поправил свой дождевик и пошёл к лошади. — Спасибо за чай, мне пора, коровки вон куда забрели, мне их надо гнать обратно, путь не близкий.

Когда пастух уехал, молодой пошёл в дом, поднял раненого, достал бутылку водки, выпили её прямо на улице. Под вечер, когда рабочие стали возвращаться, начальник сказал раненому:

— Знаешь, а ведь тебя жена лешего вылечила.

— Если судить по ране, как она зажила, то без ворожбы тут не обошлось. Может, она была женой лешего, а может, Марией? — не то спросил, не то высказал свои мысли вслух рабочий.

— Ты про какую Марию? — удивился молодой.

— Про ту, которую на иконах пишут. Вам, комсомольцам, невдомёк, всё лешего ищете.

— Да никакого лешего я не ищу, — возмутился начальник, и у него сорвался голос.

— Как же… вот только что…

— Я со слов пастуха, — с обидой оборвал начальник рабочего.

— Как легко вы верите всякому отребью, а истинное-то и не видите? — усмехнулся раненый. — Смотришь, скоро всё проглядите с вашим вороньём.

— Ты о чём это? — молодой попытался придать голосу твёрдость.

— О своём, о прошлом. — Рабочий вертел пустой гранёный стакан в руках. — Повозили меня в воронка́х, насмотрелся.

Он встал, поднял голову. Небо, застеленное серыми облаками, низко висело над землёй. Раненый увидел чуть в стороне летящих журавлей, улыбнулся и глазами показал молодому на них:

— Нам привет шлёт, всё-таки она была.

Парень повернулся, увидел птиц, хотел что-то сказать, но тут до них донеслось курлыканье улетающих птиц, и тоска сжала сердце, захотелось уйти от этой грязной работы, бросить всё и пойти за птицами. Молодой сел на скамью, взглядом проводил улетающих птиц.

На следующий день раненый рабочий уволился и, даже не получив причитающиеся за работу расчётные, ушёл по большаку. Весь отряд молча, с суровым неодобрением смотрел ему вслед. А когда рабочий почти растворился в серой пелене осеннего дождя, неожиданно услышали его голос. Уходящий пел какую-то странную песню, больше похожую на молитву.

— Кажись, рехнулся наш Тихон, — сплюнул себе под ноги морщинистый Прошка.

Когда Сима шла на станцию через пригород под названием Сортировка, то обязательно заходила в небольшой молочный магазин, расположенный в полутёмном подвале рабочего барака. Там можно было отоварить талоны, выданные за вредность работы в горячем цеху. Её всегда смешил вопрос, когда-то давно заданный маленьким Витей: мол, за чью вредность дают молоко и почему можно получить именно молоко или сыр, а не конфеты? Вот ему за его вредность точно нужны конфеты, а молоко в магазине всё равно невкусное, не сравнится с молоком нашей коровы Марты.

Надо же, как быстро время пролетает, вроде вчера говорил, совсем ещё маленький, с большими глазами, важный, в коротком пальтишке, с пухлыми губами и одним оттопыренным ухом. За это ухо местные пацаны иногда дразнили его треухом, странная фантазия. Другое было нормальным — обычное, теряющееся в волосах, — а вот это непокорно выставлялось на всеобщее обозрение.

Серьёзный худющий Виктор, рассуждающий о жизни (что он частенько любил делать), вызывал у слушающих умиление и смех. Сима всегда слышала мальчишеский голос, когда подходила к этому магазинчику. Вот и сейчас она, спускаясь в магазин по сырой дощатой лестнице, невольно стала их считать, как тогда, с сыном.

Он только что научился считать до ста, очень гордился этим и пересчитывал всё попадающееся ему на пути. Вёл себя как тот козлёнок, считающий до десяти, — звонко, радостно оглашал улицу очередной цифрой. Вот она вошла в просторную, пустую комнату с прилавком, разделяющим магазин на две половины. Прилавок был обит кусками фанеры, пробитой гвоздями с декоративной рифлёной шляпкой.

Она вновь вспомнила маленького Витю. Тот любил, пока она отоваривалась, поколупать пальчиками эти шляпки. По обыкновению, в углу магазинчика стоял рулон серой бумаги. Толщина рулона менялась в разные времена — то он солидно занимал угол, и посетители невольно с ним сталкивались, а то сиротливо, худенькой, скромной трубой жался к облупленной стенке. Однако никто никогда не видел его кончину. Вернее, могли видеть, но избранные — продавец да грузчик, с вечно помятой красной физиономией, в чёрном халате, с одинокой большой белой пуговицей среди серых, незаметных своих собратьев.

Неожиданно для себя Сима увидела на полке, сколоченной из грубых досок, среди толстых коричневатых, с блеском колбас плавленого сыра, полиэтиленовый мешок с конфетами. Поверх него был прилажен ценник, на котором красовалась надпись: «Гусиная лапка». Именно гусиная, а не гусиные, одна лапка, как их всегда называл сын, но не это удивило Симу, а то, что вместо большой трёхлитровой банки сметаны стоял мешок с конфетами.

Она обрадовалась и как-то поспешно подумала: «Вот надо же, сбылась мечта Витеньки». И, не веря своим глазам, спросила продавщицу, бойкую татарочку с бархатно-колючим, как её глаза, именем Розочка:

— Неужели на талоны можно обменять конфеты?

— Можно и без обмена, просто купить, — фыркнула продавщица.

— Я про талоны. Конфетами отоварить смогу? — в растерянности пролепетала Сима.

Роза по-птичьи встряхнулась и с укоризной посмотрела на Симу. Та не стала повторять, а выложила на прилавок пачку талонов, накопленных за четыре месяца работы в кочегарке, и проговорила:

— Мне на все.

Продавщица привычным движением быстро их взяла, положила рядом со старыми счётами, на которых тут же раскидала деревянные костяшки, словно гадалка-цыганка. Посмотрела на них придирчиво и сказала:

— Тут больше чем на пять кило, будешь брать на все или ещё чего?

— На все! — быстро проговорила Сима.

Тогда продавщица повернулась к прилавку, сдёрнула с него мешок с конфетами, отколола ценник и, как нашкодившего щенка, бросила на весы. Непонятно откуда вытащила круглые гири, положила их на другую чашку и, шмыгнув маленьким носиком, с сомнением произнесла:

— На два двести тянет. Будешь брать? А на сыр с молоком пересчитывать?

— Буду, — коротко согласилась Сима.

— Что «буду»? — подбоченилась Роза.

— Конфеты и сыр.

— Также водки и танцев с барабанами, — подхватила Розочка.

— Нет, — ответила Сима, — только конфеты и сыр.

— Да поняла я, что ты, малахольная, шуток не понимаешь? — Она вновь застучала костяшками счётов.

Когда Сима вышла из подвального магазинчика, она остановилась и вздохнула. Радость тёплым зверьком загнездилась где-то под ложечкой, захотелось спеть, но она сдержалась и, лишь тихо улыбаясь, зашагала по дощатому тротуару, не замечая прогнивших досок и перевёрнутых жестяных урн.

Вскоре она пришла в просторный зал пригородной станции. Сима никогда не была в музее, но видела по телевизору, как люди степенно, с потаённым выражением значимости ходили среди картин. Ей казалось, что в музее было именно так, как в зале станции, — просторно, чисто и тихо. Мало того, зал станции, построенный ещё во времена вождя всех народов, был выкрашен не в казённые цвета с серым оттенком, а в небесную глазурь. Стены украшали картины соцреализма, но с примесью советской мифологизации. Потолок обрамляла лепнина, в центре было тщательно выписано небо, и в облаках угадывались лица. На громадной стене, что против размашистого ячеистого окна, висела большая картина. На ней вождь всемирного пролетариата, в добротной шапке, в аккуратном пальто с меховым воротником и в чудаковатых войлочных сапогах с калошами, по-отечески любовался пёстрой толпой играющих ребятишек. Одеты они были согласно моде середины пятидесятых, кто во что горазд. Ребятишек было очень много, двор широкий, и, кроме вождя, на ней больше взрослых не было. Казалось, что он, вот такой простой, хоть и одет как заправский завхоз с вокзального склада, зашёл отдохнуть от мирского и глобального. Маленькая девчушка тянулась к нему своей красной варежкой, два пацана в широких шароварах весело прыгали рядом, остальные были заняты игрой, и лишь один мальчонка, в кургузом пальтишке, стоял чуть поодаль, в самом углу картины. Мальчик, сильно похожий на Витю-первоклассника, с трогательной заботливостью тянул руку с морковкой к слепленному снеговику.