Зинка отказалась есть, она понюхала молоко, положила голову на цигейковый воротник старого пальто, закрыла глаза. Семён попытался влить в неё, но ничего не получилось, молоко тонкой белой струйкой вытекало изо рта. Собака только посмотрела на него печально, будто прощаясь, и опять закрыла глаза.

На следующий день рано утром Семён заглянул на сеновал, присел рядом с Зинкой, у неё тряслись задние лапы, а глаза уже были бессмысленными.

«Недолго осталось ей», — подумал он, встал и пошёл к грузовику, надо было ехать на работу. К обеду, когда приехал, Татьяна была совсем потеряна. Она ему рассказала, что Росинка как проснулась, так и просидела всё это время рядом с собакой. Никакие уговоры не помогли, она так и сидит рядом с ней.

Семён зашёл в сарай, увидел рядом с лежащей умирающей собакой свою дочь. Росинка поскуливала, как щенок, а собака вздыхала на каждый звук, у неё чуть заметно подрагивали уши, но судороги прошли. Он сел рядом с ними, дочь показала ему свитую из сена верёвочку и что-то промычала. Он невольно согласился, кивнув головой, принялся её уговаривать вернуться в дом, но Росинка качала головой. Тогда он пообещал ей: если она сходит покушает и маленько поспит, он ей разрешит приходить к Зинке. А сам невольно уже просил, чтобы побыстрей забрали жизнь у страдающей собаки.

Видимо, просил плохо, собака прожила почти неделю, и все эти дни рядом с ней сидела Росинка. Она плела ей венки, рядом разложила свои игрушки, играла, показывала Зинке новые наряды кукол. Любые увещевания и просьбы оставить хотя бы на час собаку не приносили результатов, Росинка мычала, упрямо вертя головой, а когда попытались её силой унести, забилась в истерике. Они с Татьяной смирились, Семёну пришлось оборудовать там целую площадку, застелив земляной пол старыми матрасами и одеялами, чтобы не простудить дочку. За всё это время собака не съела ни крошки, лишь пила воду. Иногда им удавалось влить ей в пасть молока.

Прошла ещё одна неделя. Ближе к вечеру Татьяна решила замесить тесто для пирожков, которые любили Семён и Росинка, — с клюквой, капустой и картошкой. Она поставила таз на стол и возилась с тестом. Рядом у печки сидел Семён с дратвой, подшивал старые валенки. В это время зашла Росинка с собачьей чашкой, протянула Татьяне и показала на молоко. Жена вытерла руки, налила девочке в чашку молока, хотела было пойти за ней, но Семён попросил не мешать. Через некоторое время девочка зашла и тихо сказала:

— Зинке стало лучше, она просит ещё молока.

— Ещё так ещё, — ответила Татьяна и собралась вновь очистить руки от теста, как вдруг до неё дошло, что девочка заговорила.

Она опустилась на лавку и заплакала, протягивая ей руки, облепленные кусочками теста. Семён также оторопел, пожёвывая кусок дратвы, которую он прихватил зубами, возясь с валенками. Росинка строго посмотрела на мать и проговорила:

— Мама, посмотри на свои руки, а я вся в трухе, меня запачкаешь и пирожки с сеном будут.

Татьяна не выдержала, кинулась к ней, обняла и зарыдала. Дочка пыталась отбиться и требовала ещё молока для собаки. Наконец ей налили чашку, и Семён спросил, могут ли они пойти и посмотреть на Зинку.

— Конечно, — дочь удивлённо пожала плечами, — она же наша, общая, смотрите на здоровье.

Они втроём зашли на сеновал и увидели чудесную картину: у бревенчатой стенки стояла Зинка, смотрела на них и, казалось, улыбалась. Ноги у неё тряслись, голова покачивалась, но жизнь уже вступила в свои права, и теперь стало понятно, что она не уйдёт просто так из этого тела.

Через несколько дней, когда собака вышла во двор, Росинка теребила её и, заглядывая ей в глаза, негромко возмущалась:

— Ну что ты молчишь? Скажи хоть слово.

— Ей трудно говорить по-нашему. — Семён попытался остановить дочь.

— Раньше мы с ней разговаривали, — пояснила Росинка и, вспоминая, продолжила: — Знаешь, какой она в детстве была шалуньей? Сама рассказывала. А как она не любит сидеть на цепи! Очень нравилось ей, когда ты брал её с собой на рыбалку или по грибы.

— Всё это она тебе говорила? — улыбнулся Семён.

— Смеёшься? — нахмурилась Росинка.

— Нет, радуюсь.

— Я раньше слышала её слова.

— Как слышала?

— Головой и так же могла с ней болтать, — невозмутимо ответила дочь, — а сейчас не слышу. Наверное, потому, что стала сама говорить языком?

— Может быть, всё может быть, — ответил Семён, — но это же хорошо, теперь мы тебя понимаем, а тогда лишь Зинка могла, а мы так тебя любим, нам без твоих слов тесно в этом мире.

Он поднял дочку, поцеловал и прижал к себе. И в это время вдруг остро ощутил, что теперь-то его дом вырос, и он уже не карточный, теперь у него есть прочный фундамент, и расти ему и расти.

«До неба», — как говорит Росинка.

В эту летнюю ночь мальчишке приснился сон. Неожиданный, странный, непонятный, пугающий своей откровенной чуждостью. Он проснулся, долго пытался понять ощущения, нахлынувшие на него. Постарался съёжиться под одеялом, чтобы вновь почувствовать себя в этом странном месте. Он прикрыл глаза и опять увидел, как в сгустках темноты, веющей прохладой осязаемой пустоты, на редких тонких нитях невесомости беззвучно трепещут то ли оборванные крылья бабочек, то ли остатки душ, а иногда он слышал приглушённый звук рвущейся струны, и бесконечная печаль сжимала его в своих сухих объятиях…

Мальчик вылез из-под одеяла и понял, что окончательно проснулся, странный сон покинул его, а остатки тревожности и пугающей тоски растворились в прозрачном воздухе за окном. День пришёл и решительно смёл с ночного стола все страхи и сомнения. Холодный пол приложился к тёплым пяткам, как добрая собака языком. Мальчишка вздохнул, тряхнул льняной головой, невольно улыбнулся и уже решительно оттолкнулся от кровати в пространство мглистой комнаты, сгрёб свои нехитрые вещички и, не одеваясь, побежал сквозь сумрак коридора на веранду, уже прогретую утренним солнцем.

На грубо тёсанных досках перед дверью, вальяжно раскинув своё непомерно пушистое тело, дремал белый кот, философски водя кончиком хвоста, словно перемешивая воздух, как гурман утренний кофе. Мальчик не смог удержаться и, приподняв ногу, большим пальцем осторожно провёл по растопыренной шерсти на брюхе. Кот приоткрыл глаз, и белила шерсти на морде разбавились лёгким жёлтым мазком, перечёркнутым узкой, слегка изогнутой полоской зрачка. Затем лениво приподнял переднюю лапу, выпустил когти, но томление и блаженство помешали сделать задуманное, лапа зависла в воздухе. Кот, обречённо вздохнув, замер на мгновение, после чего вытянул задние лапы, чуть дёрнув одной из них для острастки.

Мальчишка рассмеялся и, перепрыгнув через кота, выскочил на крыльцо. Остатки тумана прохладой ютились по тёмным провалам под кустами смородины и шиповника, шерстистым валом обрамляющими небольшой дворик перед домом. В центре дворика высилась летняя печь, сложенная из ломаных кирпичей, и редкие струйки дыма сочились, как вода из щелей, среди засохшего раствора глины. У жаркой печи склонилась мама, она пекла блинчики, переворачивая их вилкой, складывая уже готовые на большую тарелку из толстого стекла. Затем отставляла её на старый пень, стоящий у поддувала, и брала красную кастрюлю с мятым боком, откуда вытягивала ложкой жидкое тесто и выкладывала его на раскалённую сковороду.

Когда радостное шипение и лёгкий дым горящего масла, выскакивающего на плиту, наполняли небольшое пространство над печью, она выпрямлялась, прикладывала руку тыльной стороной к платку, сбившемуся на бок, и щурилась то ли от надоедливого дыма, то ли от косых солнечных лучей. Она величественно склоняла голову, удерживая руку с вилкой у лба, словно чудодейственный инструмент волшебников, и казалась мальчишке похожей на сказочного полководца, смотрящего на боевые порядки своего войска.

Мальчик сел на крыльцо, подобрал ноги под себя и положил подбородок на сухие угловатые коленки. Одеваться не хотелось. Он блаженно прикрыл глаза и повернул голову. Запахи и звуки окружали его, баюкая в своём коконе. Он невольно засмеялся, открыл глаза и увидел свою собаку, сидящую на краю двора, — этакая вулканическая смесь овчарки и дружных собратьев по собачьим свадьбам. Собака испытывала такое же блаженство утра, купаясь в благоуханных запахах горячих блинчиков. Она, прикрыв глаза, медленно подёргивала мордой, как искусный дирижёр. Не хватало лишь палочки и резких ритмичных выкидываний лап. Мальчишка позвал её, та открыла глаза и недоумённо вскинула голову, но потом, узнав его, поднялась, перед этим крепко ударив по земле хвостом, встряхнулась и блаженно вытянула передние лапы, скосив уши на загривок. Мама услышала его голос и, не отрывая руки от платка, повернулась. Он не разобрал, что она ему сказала тихим голосом, но на него вновь повеяло удивительным теплом и добротой предстоящего дня.