— Нет, гробы не обивал, а вот праздничные грузовики — довольно часто. Хочу сказать, что разницы никакой, — пояснил он, нацеливаясь на шляпку гвоздя. — Да, есть ещё одна новаторская мысль: если сосну проморить марганцовкой, то можно выдать за дуб, у нас так делал деревенский плотник. С мебелью не выходило, а вот с гробами никаких проблем, кто ж их будет проверять. Чистый навар.

— А вы, Видлен Афанасьевич, капиталист, — хмуро спросил Шансин.

— Время диктует, кем нам быть и где быть, — многозначительно заметил Цитатник.

— Владимир Ильич или великий Мао? — спросил Костя.

— Нет, это уже из моего, — невозмутимо бросил старик.

Костя поперхнулся, хотел обратиться к Драперовичу, но тот с остервенением раскрашивал автобус. В глазах художника отражались огненные блики, как от мартеновской печи, рядом с ним стоять было страшно. Между фарами он вывел громадные золотистые серп и молот, на одной стороне автобуса был изображён революционный матрос, упирающийся ногами в глобус и вскидывающий громадный кулак, грозящий неведомым силам, на другой колосилась пшеница среди волн многочисленных знамён. Колёса он покрасил красным, по краю с чёрным кантом. Теперь автобус преобразился, был грозен своей плакатностью и напоминанием, что коммунисты ещё вернутся. Шансин восторженно присвистнул и быстро скрылся в помещении, докрашивать потолок. Старик Видлен долго стоял рядом с автобусом, ошарашено разглядывая детали, потом подошёл к Драперовичу и с чувством, пуская искреннюю слезу, произнёс:

— Спасибо, товарищ, я окончательно проникся, наконец понял, что настоящее искусство может не только служить трудящимся, но и возвышать. Дай я тебя обниму, родной ты мой! Впервые в жизни могу лицезреть гения и даже прикоснуться к нему!

Цитатник цепко схватил художника, уткнулся ему в плечо и заплакал, чем растрогал Драперовича. Он окончательно простил Видлена за первые слова при встрече.

Поздно вечером, когда они, уставшие, вышли на крыльцо, расселись, кто где мог, и тихо наблюдали за последними лучами солнца, скользящими по крышам домов, к киоску, расписанному автобусу, утробно урча, подкатил старый «запорожец», в народе прозванный «горбатым». Из него выскочил шумный Тарабаркин, за ним, кряхтя, вылез из-за руля седой грузный старик во френче военного образца. Седые брови нависали над его суровыми глазами, подчёркивая фундаментальность и непреклонность, широкие плечи, крепкая грудь лишь добавляли важность фигуре. Он вытащил из салона узловатую палку и, опираясь на неё, двинулся за Тарабаркиным.

— Знакомьтесь, Георгий Илларионович Петлин, полковник, знаменитый танкист, орденоносец, член ВКПб, КПСС, партии ныне известной в народе как КПРФ, в прошлом секретарь партийной организации в гвардейском дивизионе, возглавлял горсовет в Ерске, в настоящий момент руководит партийной ячейкой в местном ЖКХ. И вот на него возложена ответственная миссия по организации похорон члена партячейки, Фаины Арнольдовны Панасюк, в прошлом честной труженицы, принципиальной коммунистки, пламенной и горячей последовательницы заветов наших вождей. Я правильно говорю? — Он повернулся к старику.

— В целом, — скупо ответил тот, — только слишком взбаламутил. У меня один вопрос, завтра после полудня всё будет готово?

— Как штык, — заверил его Тарабаркин, — только надо уточнить, сколько венков, какой памятник, сколько народу, в смысле нужен ли будет ещё один автобус?

Седой старик посмотрел на расписанный серпами и молотами автобус, с интересом поглядел на красные шины, и вроде засомневался, но тут шустрым петухом вывалился Видлен:

— Больных вопросов не обходить, не затушёвывать, а ставить их ребром… — Но под строгим взглядом Георгия Илларионовича стушевался и спешно пояснил: — Не мои слова, Владимира Ильича.

— Правильно, — выдавил из себя седой и, не поворачиваясь к Тарабаркину, бросил через плечо, — три венка и этого, размалёванного, вполне хватит, — кивнул на автобус. — Не опаздывать, в два, в Кривом переулке, пять. Ждём.

Он ещё раз строго посмотрел на Видлена, устало погрозил ему узловатой палкой, повернулся и зашагал к «запорожцу». И пока он подходил, садился в него, заводил двигатель, никто не произнёс ни одного слова, лишь в грохоте отъезжающего автомобиля прозвучало видленовское: «До скорой встречи!».

Не успела улечься пыль от уехавшего, как с тихим шуршанием кобры к ним подкатил «мерседес» цвета маслянистой сажи. Из него вышли двое в чёрных кожаных куртках, в тёмных очках. Один мелкий, юркий, постоянно крутящий в руке ключи от автомобиля, ритмично дёргающий головой. Другой, верзила с широким плоским лицом, скошенным носом, бычился, выставляя вперёд громадную челюсть, и периодически сжимал кулаки. Мелкий, увидев автобус, скривился, ткнул ключом в борт машины и, кривляясь, спросил:

— И какой охламон этот гемор придумал?

Робкий в обычной жизни Драперович насупился, приподнял кисть и пошёл на бандита. Рядом встал старик Видлен. Мелкий отпрыгнул за спину верзилы и заверещал:

— Лом, ты глянь на эти обмылки, они нам угрожают!

— Эй, поаккуратней, — раздался голос Тарабаркина.

— Так это ты тут за бугра? — хмыкнул верзила.

— Угадал. Чего прибыли? Я уже со всеми договорился.

— А с нашим Барбарисом — нет.

— Передайте своему раису, что на его территорию мы не будем заходить, — строго посмотрел на качка Тарабаркин.

— Какому раису? — закипел мелкий. — Ты нашего Барбариса так называешь?!

— Раис с таджикского переводится как босс, начальник, крутая шишка, — с презрением посмотрел на него Санька.

— Я сразу так и понял, — сказал качок, — как только увидел твою морду еврейскую. Чурки, одно слово.

— Это с таджикского, а не с иврита. Что за антисемитизм, что за шовинизм? Мы интернационалисты, боремся за дружбу и единство всех народов, особенно покойников! — взвизгнул Тарабаркин.

— Мне до барабана, за что ты там борешься, мне наплевать какой ты таджикский еврей, но если появишься на нашем кладбище, там и закопаем за дружбу с покойниками. Усёк?! — Верзила поднял кулак и показал его Тарабаркину.

— Не сомневайся, сказано доходчиво и лаконично, — демонстративно поклонился Санька. — Мы тогда сделаем своё кладбище, образцово-показательное.

— Смотри мне, — колючий взгляд качка из-под широких надбровий пронзил Тарабаркина, тот вдруг отпрянул, вскинул руки и запричитал:

— Господи, не ты ли в верхнем девоне капусту у динозавров тырил, они мне до сих пор пишут, что из-за тебя детёныши погибли в юрском периоде, готовы тебя разорвать.

— Ты очумел? — испуганно растерялся качок. — Никаких детей я не пришивал, предъявы твои динозавры пусть не шлют. Я всё Барбарису расскажу.

— Ага, также Кабану передай привет.

— Хорош базарить, — вышел вперёд мелкий. — Мы тебе заяснили, что и куда. Пошли носатый. — Он толкнул качка в бок, резко обошёл его и направился к «мерсу».

— Теперь нам точно кранты, — вздохнул Шансин, размахивая кистью.

— Ничего не будет, — невозмутимость и уверенность Тарабаркина подкупала. — Барбарис мелкая сошка, на побегушках у Кабана, а с этим зверем я ещё со школы знаком, вместе мяч гоняли, так что не боись, прорвёмся!

Утром Шансин повёз гроб в Кривой переулок. Драперович дописывал на траурных лентах слова памяти, Видлен слонялся из угла в угол, бормоча под нос какие-то слова, словно репетировал речь. Тарабаркин сидел в кресле, смаковал дешёвый растворимый кофе, дымил сигаретой, его настроение достигло вершин великолепия, он парил в ровных струях дыма, вкушая блаженство. Неспешная речь ему нравилась, особенно шипящие интонации.

— Начало положено, деньги небольшие, даже не покрыли наши затраты, но ради рекламы я сделал скидку.

— А вот за демпинг вас, коллега, надо наказать, — в их пахнущее свежей краской бюро впорхнуло некое набриолиненное существо, в чёрном сюртуке, с короткой стрижкой, аккуратненькими усиками.

— Это что за насекомое? — удивился Драперович.