Никита замер, не в силах поднять ногу, от страха тело не слушалось. Он так и не понял, сколько простоял, ему показалось, целую вечность, от ужаса и усталости дрожало тело. Тогда он сделал шаг, крупные святящиеся огни немного сдвинулись, явно за ним наблюдая. Через некоторое время мальчик сделал ещё пару шагов, услышал впереди попискивание и возню лисят. Это придало ему сил, он бросился к клетке и услышал за спиной грозный лязг цепи.

Он только и смог откинуть задвижку с дверцы, оттянуть её на себя. За спиной слышалось тяжёлое дыхание пса, а под руками почувствовал мягкие шерстистые комочки. Лисята полезли из клетки, кто-то ткнулся ему в ладонь, последний ласково прикусил палец.

Никита повернулся и обомлел. В лунном свете недалеко от него стояла громадная собака, натянувшая цепь. Она пускала слюну и похрипывала, а к ней вереницей бежали лисята. И не успел мальчик даже ойкнуть, как малыши сгрудились вокруг лап барбоса, тот отпрянул от них, чуть не наступил на одного шустрого, робко взвизгнул. Грыжа осторожно потоптался, повертел громадной головой, крутанулся и неожиданно сел. Лисята дружно забились у него меж передних лап, кто-то полез под брюхо, наверное, решил поискать титьку, кто-то принялся покусывать за лапу. Никита оторопел, но осмелел и тихо цыкнул на расшалившихся:

— Эй, быстро к мамке, в степь!

Но те даже не обратили на него внимания, мальчишка был в отчаянии, понимая, что, если они останутся тут до утра, их снова поймают.

И вдруг со стороны степи послышалось короткое тявканье — лиса-мать. Оказывается, она так и не ушла, а когда Никита пробирался к клетке, была где-то рядом. Лисята вскинулись, заскулили и после нескольких призывных тявканий матери побежали в темноту. Грыжа заволновался, загремел цепью, рыкнул, но осмелевший мальчишка шикнул уже на него:

— Тихо, охламон, детёнышей испугаешь!

Пёс поднял голову, вновь засветились зеленоватые глаза, и тут Никита вспомнил про колбасу. Он её так и держал в кулаке. Мальчик бросил кусок, барбос загремел цепью, зачавкал, тогда мальчик встал и робко подошёл к Грыже.

Тот его обнюхал, потом ткнулся холодным шершавым носом в руку. Никита погладил большую бугорчатую голову, достал остатки колбасы, протянул ему. Пёс осторожно взял, и вновь в темноте послышалось его чавканье. Мальчишка с облегчением похлопал его по широкой лохматой спине, потеребил за ушами и побежал по огороду обратно.

За невысоким забором он выскочил на склон холма, с трудом разглядел тропинку и рысцой направился домой. С вершины холма послышалось короткое тявканье. На самом краю, у границы чёрного контура холма и отсвечивающего полотна неба, он разглядел голову лисицы, её острые уши. В это время во дворе Пахи завыл Грыжа. В этом вое было столько тоски, беспробудной печали, смертного отчаяния, что Никита остановился, на глаза навернулись слёзы, он сглотнул их и тяжело зашагал, словно на его плечи взвалили мешок с песком.

Они гнали бездомную душу, упиваясь погоней, в победном крике глотая слова, травили собаками, как дикого зверя, захлёбываясь от восхищения собственной силой. Загнанную, дрожащую от страха, её посыпали оскорблениями крупного помола, окунали в мерзкие лужи унижений, заставляя глотать горечь отчаяния, и снова гнали, не зная пощады. Гнали по грязным улицам заброшенного города и коридорам тёмной памяти под свист безумной толпы и равнодушие друзей, гнали до тех пор, пока она не попала в твои объятия…

Душа свернулась, затихла и уткнулась в тёплые ладони, иногда вздрагивая и поскуливая, впервые покойно засыпая под твоё дыхание.

Пединститут в приморском городке приютился за водонапорной башней у железнодорожного полотна. Башня красного кирпича была построена в середине девятнадцатого века и наряду с домом губернатора, где ныне расположился обком партии, была достопримечательностью города. Стены, слегка наклонённые, с вычурным карнизом, под которым примостились небольшие оконца. Между ними была привинчена чугунная плита, шероховатые буквы, покрытые сажей и ржавчиной, складывались в слова, из которых прохожий узнавал, что в пятом, то есть в тысяча девятьсот пятом году, один рабочий повесил здесь красный флаг, знамя революции. Забраться на крышу башни не составляло труда, с одной стороны в кирпичи были вбиты железные скобы. Петру почему-то всегда казалось, что рабочий повесил знамя на спор. Да и флаг ли это был? Может быть, рваная рубаха? Почему-то ярко представлялось, как лез рабочий по скользким скобам, дыша на промозглые кирпичи перегаром, как вокруг деревья покрыло утренним кружаком и ветки сплетались в синеватое кружево, как было холодно, но весело, потому что внизу стояли собутыльники и покрикивали на него.

Подобную сцену Пётр увидел, ещё будучи школьником, возвращаясь из художественного кружка. Он заметил на водонапорной башне парня из их подъезда, тот тащил наверх разбитый чугунный унитаз, внизу стояли его друзья и безудержно смеялись. Унитаз был перевязан верёвками, неудобно болтался за спиной, тянул вниз. Видимо, на башню всегда что-нибудь вешали на спор.

За такие предположения могли выкинуть из института, да не куда попало, а на самые северные выселки, может, даже не в их области, или куда подальше, к примеру, в жёлтый дом, прибежище психов и вот таких весёлых бунтарей. Поэтому свои соображения по поводу намерений революционного рабочего никому не говорил. А вот сама башня Петру нравилась своей несокрушимостью и правотой, правда, вот какой, он не знал, но чувствовал всей душой, что именно так и есть.

Здание пединститута было серой типовой четырёхэтажкой, но пышные кусты сирени, рябины и кривые клёны скрывали серость, а многочисленные резные скамейки создавали вокруг непередаваемый уют и умиротворённость. На скамейках всегда кто-нибудь располагался — преподаватели, студенты с книжками, а по вечерам нередко молодёжь с пивом или просто прохожие и, конечно, влюблённые парочки. В городе это место так и называли — институтским парком.

В эту пору, когда Пётр шагал на своё последнее мероприятие, парк утопал в цветущей сирени, словно прощался со своими неугомонными питомцами. У Петра, студента факультета искусств и художественного образования, на душе было чисто, предпразднично и светло, он шёл на общее собрание, где сегодня будут вручать дипломы и объявят о распределении.

Правда, некоторые, особо приближённые к преподавателям или руководству, уже знали места своей будущей работы. За кого похлопотали родители, кому-то просто повезло, кто-то за активную работу в комсомоле был пристроен благодетелями сверху, а ему молодая преподавательница с кафедры изобразительного искусства намекнула, что наверняка его возьмут в аспирантуру.

«Нам нужны талантливые люди», — заявила она, гордо вскинув свой маленький носик. Ему стало смешно, но приятно — хоть такая пигалица, ещё в прошлом году бегавшая студенткой, ценит его. Вероятней всего, она лишь передаточное звено, а ценят его старшие, знающие, отчего значимость её заявления приобретала особый вес. Да и с Людмилой у него вроде наладилось, она хоть взбалмошная, из профессорской семьи, капризная, но красивая, с тонкими жёсткими губами, уверенная, с удивительными локонами, которые иногда ловила ртом и жевала, поглядывая на него с коровьей поволокою, отчего у Петра кружилась голова. Хотелось её обнять, прижать к себе, не отпускать и повторять уменьшительное имя — Мила.

Они почти три года были вместе, в семье уже смирились, что какой-то голодранец будет их зятем, а отец Людмилы даже советовался с ним и частенько просил набросать пару рисунков для его очередной монографии. Рисунки нужно было делать с фотографий и стилизовать под прошлый век. Нравилось профессору соответствовать во всём прошлой профессуре, чего он не скрывал.

Пётр не совсем был уверен, любит ли его Мила, старался об этом не думать, а когда, ещё в прошлом году попытался заговорить об этом, она его оборвала и строго попросила не городить мещанской чепухи: мол, про её чувства к нему он должен сам знать, это очевидные вещи.