— Какой воды! — прорезался Тарабаркин. — Водки давайте, как-никак свадьба, событие нечастое. А это, — он кивнул на изуродованный огород, — можно сказать, наш подарок. Очень похож на Тадж-Махал, правда, там падишах его построил в память об умершей жене, а мы во здравие.

— И кто же такой у нас умелец, такое чудо отмахал? — председательница с хваткой опытного следователя принялась допрашивать.

— Знаю я одного падишаха, — прорезался голос у полковника, — он теперь у меня будет за вечного ефрейтора на кухне полы драить по пятнадцати раз на дню.

— Я с вами, Георгий Илларионович, категорически не согласен, — закудахтал старым петухом Санька. — Можно сказать, я к вам с открытой душой, с благими намерениями, соорудил достопримечательность, украшение посёлка, теперь к вам потянутся туристы, за деньги будем показывать…

— Да я тебя… — поперхнулся от злости полковник.

— Рукоприкладство неуместно и не конструктивно, — испуганно заметил Видлен, спрятавшись за Шансина.

— А что, он прав, — непонятно про кого говорил Драперович, — ведь из этого айсберга в самом деле можно сделать достопримечательность. Украсим его флагами всех наций, рядом поставим пивной киоск, чуть поодаль свалим старую технику и объявим это музеем под открытым небом.

— Каким музеем? — заинтересовался секретарь, деловито прижимая бархатную папку.

— Соцреализма, — ожил Тарабаркин, — это же будет новая струя в развитии сельсовета и посёлка, да почему сельсовета — района, а может, даже и области.

— Ты теперь скажи про всю страну.

— Почему бы нет, нам нужны неординарные подходы, свежие мысли, новые уровни, — глаза у Тарабаркина заблестели, как у партийного вождя с перепою.

— А как же с картофелем? — поник Илларионович.

— Будете демонстрировать успехи в картофелеводстве Арктики. Можно сказать, мы создали аналог вечной мерзлоты, когда сдвигаются громадные массивы, ну или в самом деле айсберг.

— Так, а что будем делать со свадьбой? — махнул толстой папкой неугомонный секретарь. — Отменим по причине, так сказать, форс-мажорных условий?

— Я тебе отменю, — рыкнул Пауль, — да так, что отменялка отсохнет, даже полив с тяпкой не поможет.

— Эх, — вздохнул полковник, — была у меня Турция, теперь Антарктида, с айсбергами, пингвинами в виде Тарабаркина и Драперовича. Да гори она, Турция, синим пламенем, давайте свадьбу! Мы бы ещё на турков смотрели.

— И это правильно, товарищи! — воскликнул Видлен. — Фантазия есть качество величайшей ценности, как говорил Владимир Ильич, так что подойдём к нашему событию с широкой душой и без обиняков.

— Кстати, стол не повредили, всё в целости и сохранности, ничего не разбито и не выпито, так что пора проходить, — Драперович уже начал волноваться, как бы в самом деле не отменили свадьбу.

В это время из посёлка потянулся народ. Одни с трепетом, другие с возмущением и ужасом рассматривали новую конструкцию в огороде, а Шемон лишь вздохнул, обреченно прошептав, что вокруг одни новаторы. Он подошёл к Паулю с Зосей, сердечно поздравил их с важным событием и протянул им свёрток:

— Надеюсь, размер подойдёт, это наш с Аннушкой подарок вам.

Когда за стол уселись все гости, на крыльце дачи появились молодожёны. Пауль был во фраке, Зося в удивительном подвенечном платье. Шемон зря беспокоился, по размеру всё подошло, будто он снимал с них мерку. А когда он увидел молодых в обновках, то заплакал, ему показалось, что это он с Аннушкой вышел к столу. Соседка, крашеная, с опухшим красным бугристым носом, всплеснула руками и запричитала:

— Господи, какая красота! А я хотела им фату подарить из тюлевых занавесок.

— Обязательно дарите, — утешил её Тарабаркин, — это будет такая память, на века!

— Вы думаете? — она мечтательно посмотрела на топорщащиеся усы Саньки, отчего он схмурил левую бровь и потянулся к бутылке с водкой.

— Я опытная, — она не сводила глаз с Тарабаркина, — ещё роды принимала у первого секретаря обкома, так что Зося может не волноваться. Если что, выручу.

Но её никто уже не слушал, свадьба набирала обороты. Гуляли до самого утра, а потом провожали молодожёнов в дальнюю дорогу и столько было «на посошок», что потеряли Драперовича в густой крапиве.

Александр Тарабаркин был уверен в своей исключительности, уверяя окружающих, что его гениальность лежит в параллельной плоскости к общепринятым одарённостям, талантам и прочим проявлениям человеческой неординарности. И всё это он получил по женской линии от матери и бабки. Правда, изредка добавлял, особенно когда попадал впросак, что малую толику черт своего характера получил от деда и отца, отчего страдает по сей день, но несёт возложенный на него крест безропотно и терпеливо.

Дед Тарабаркина, наборщик Фёдор Юначёв, был яростным книжником и вместо ста граммов на похмелье предпочитал хорошую книгу. Однако при жестоком похмелье его всегда смывало в неведомое, отчего он садился за стол и приступал к писанию. Это обстоятельство привело его в ряды заводского кружка изящной словесности, но после наглого уличения в плагиате его побили пивными кружками и отправили в магазин вместе с Фенькой, будущей бабкой Саньки, на редкость бездарной, но рассудительной провокаторшей с отчаянно тяжёлой рукой.

Фенька была белёсой, всегда выставляла слова впереди себя, обрывая собеседника, непременно с удивлением разглядывая говорившего. И были те слова объяснением только что сказанному, чем всегда нервировала рассказчика и вызывала крайнее раздражение, замешанное на сильном желании послать её в лес по дикие ягоды. Правда послать Феньку мало кто решался, зная, чем это может кончиться, а именно жестоким мордобоем. Сама Фенька слыла не только сильной, но и обладала мужицкой хваткой, поэтому Юначёва она сразу заприметила себе в мужья, но когда он об этом догадался, было уже поздно.

По возвращении из магазина она приложила Фёдора раза три к дверному косяку, чтобы не распускал рук, хоть он к ней и не прикасался. Потом она так его встряхнула, что он взмолился, стал просить пощады, не заметив, как очутился в коммунальной квартирке Феньки, а через девять месяцев та родила такую же белёсую девочку, дала ей заморское имя Тереза, но своих привычек не бросила, и каждый вечер занималась мужем, наставляя его на путь истины и добра с помощью чугунной сковородки, крепкого просоленного слова под сверлящим пронзительным взглядом карих глаз в зелёную крапинку.

По прошествии времени Юначёв стал всемирно добрым и покладистым. Теперь он ходил с неизменной лучезарной улыбкой, словно на него опустили не чугунное изделие, а длань Божью. Кланялся всем и, самое поганое для семьи, всем же предлагал взаймы, но никогда не требовал возврата.

От отчаяния бабка Тарабаркина решила смыть с деда Фёдора улыбку с помощью каустика, предварительно отрихтовав скалкой, но он, уподобляясь гадливой кошке, пустился в бега. И если в их рабочем посёлке провинившихся кошек сажали в мешок, а потом кидали в проходящий вагон товарняка, то он сам прыгнул с переходного моста в гружённый коксом вагон с мешком сухарей и старым тюфяком.

Его дальняя командировка окончилась где-то в Комсомольске-на-Амуре. Там его обнаружил патруль транспортной милиции, у которой он, сверху вагона, попросил воды. Опешившие милиционеры с трудом его стащили с вагона, потом полгода продержали в вокзальной кутузке, пытаясь выяснить из каких краёв пожаловало это чудло (смачное выражение начальника отделения), а может, они надеялись, что со временем на светящемся от улыбки лице проступит имя или хотя бы статья Уголовного кодекса, от которой этот босяк спасался в вагоне.