— Премного рад, — снисходительно выдавил из себя Костя, а сам подумал, что эта мелкая муха явно купила себе «заслуженного».

— Вы откуда, собственно говоря? — директор решительно приступил к осаде Шансина.

— Есть такое место, заслуживающее уважение всех знающих и приличных. Мы его называем Сибирью, изначально оно было Искером, но персидский шах положил на неё свой распутный глаз, пришлось переименовать, и заметьте, он ничего не получил, даже брендом не смог воспользоваться.

— Понятно, — растеряно протянул директор, — а как ваше имя?

— Моё имя слишком часто пестрит на зарубежных глянцевых страницах, но они не любят наши звуковые сочетания, сокращают, поэтому я невольно пошёл у них на поводу, моё имя Коста, — «кажется меня понесло», подумал Костя, многозначительно глянув на полный бокал с коньяком, невесть откуда появившемся у него в руке, вроде предыдущий он уже выпил.

— Неужели вы тот самый… известный… — у одного из художников перехватило дыхание, а Костя, поотечески щурясь, похлопал его по плечу.

— Не стоит вдаваться в подробности, как говаривал мой близкий друг Александр Тарабаркин, кстати, известный банкир, меценат, путешественник, но в целом славный авантюрист. Он всегда рекомендовал не называть свои полные регалии, должности и звания, ибо это может напомнить окружающим меню дорогого ресторана.

— Про ресторан я бы хотела поговорить отдельно, — администраторша подхватила его под локоть и потащила к двери, но на них налетела стайка возбуждённых старушек.

— Господи, кого я вижу? — заверещала одна из них, раскрашенная, как новогодняя открытка, и обвешанная дорогими погремушками, как ёлка. — Это же наш любимый Коста!

Шансин опешил от такого оборота, но ему не дали прийти в себя. Раскрашенную перебила высокая, в невероятных кусках грубой мешковины, с ломающимся голосом подростка, с вечной тонкой сигаретой, застрявшей в изгибах кривых надтреснутых губ:

— Мне кажется, что мы с вами не виделись вечно, хотя последний раз вы меня угощали на набережной Сены чудесным выдержанным напитком. Кажется, это было совсем недавно, всего месяц назад. Не помню точно название вина… — Она толкнула острым локтем свою подружку, отчего та перекосилась.

— Да-да, — Костя растерялся, — совсем недавно, но какое вино мы пили… точно не могу сказать, хотя мне нравятся вина из винограда «пти вердо».

— Удивительно, так и было, — она лукаво посмотрела на Костю, а он слегка наклонив голову к ней и не сводя пристального взгляда от пляшущей сигареты во рту, прошептал, но так, чтобы слышали окружающие:

— Как говорят французы: «Вино в жизни не всё, но жизнь без вина — ничто».

— О да! — закатила глаза старая женщина, но на этом их общение было прервано шумными журналистами, которые грубой ватагой потащили известного Косту к картинам. За ними семенил директор с администраторшей, которая пыталась отбить столичную птицу. Только через час им удалось оторвать Шансина от жаждущих с ним пообщаться.

К этому времени Костя уже окончательно окосел от коньяка, общения, голова кружилась от восторженных взглядов. На его руке настойчиво висела администраторша, жадно прижимаясь к его свитеру, заглядывая в глаза.

Рядом спешил директор, не прекращая щебетать о достоинствах галереи, о его заслугах в создании её и прочих милых мелочах. И уже когда на Шансина напялили его кожушок, директор сунул ему пачку долларов в бумажном пакете.

— Только не забудьте, замолвите за меня словечко, особенно в Министерстве. Вы же туда вхожи?

— Не редко, — иногозначительность Шансина увеличилась от выпитого коньяка и солидной пачки в руках.

— Поэтому нижайше прошу, пусть Семён Яковлевич не держит на меня зла, я по недоразумению и незнанию полез в это грязное дело, пусть его милость ниспадёт на наши головы, вернётся его расположение, я также готов возобновить пару проектов, которые были у нас. А уж мы не подведём, отблагодарим от всего сердца.

— Спи спокойно, брат мой, — Костя схватил пальцами за щёку директора. — Мы взвалим на себя весь груз твоих забот, тебе останется только пожинать плоды. Я не прощаюсь, ещё увидимся и не раз.

— Всегда с радостью приму вас у себя, — директор сложил маленькие ручки на груди, неожиданно ткнулся в воротник кожушка Кости, пустив слезу умиления, но сухопарая администраторша стремительно отодвинула Костю от возлияний директора.

— Извини, Коста, нам пора, — жёстко сказала она и потащила Шансина в машину, припарковавшуюся у крыльца галереи.

А директор с видом иконописного страдальца провожал их взглядом.

Шансин был гол как труп в морге, с единственным отличием: его тело было завёрнуто в кожушок да ещё на ногах красовались модные женские сапоги — красные, лакированные, но ужасно тесные. И ещё было одно отличие от пациентов последних докторов, то есть патологоанатомов, — Костя мог двигаться. Сейчас он шёл по ночному городу, иногда вздёргивая бараний воротник, пытаясь прикрыть маковку головы, на ней уже образовалась тонкая корочка льда, крепко зацепившись за волосы. Поэтому на голове изредка хрустело, ломалось, неприятно примораживало.

«Может, это терновый венец захрустел? — нашло на него, но пройдя метров двести Костя засомневался. — Больше на канцелярский клей похоже».

И нащупал в кармане гладкий тюбик. Под фонарным столбом вытащил его и в мятущемся блёклом свете смог прочитать: оказалось, в самом деле канцелярский клей. В другом кармане, с приличной дырой, что-то застряло. Шансин с трудом вытащил помятый бумажный пакет, в нём лежали американские доллары. Костя рассматривал их как обезумевший, пытаясь понять, откуда у него могли появиться такие деньги.

Он вновь вздёрнул воротник, сделал пару шагов и разглядел на столбе различные бумажки — объявления, предложения, рекламу, часть висело ошмётками, отчего столб напомнил Шансину ствол эвкалипта. У того также свисает старая кора, оголяя древесину.

«Вот у них эвкалипты, а у нас бандиты да депутаты-горлопаны», — тягуче размышлял Костя.

Неожиданно его стошнило, прислонился головой к столбу, полегчало, тогда он помочился на него.

«Хорошо, когда под кожушком нет одежды, задрал полу, и делай, что хочешь». — От этой мысли в голове посвежело, появилась лёгкость. Шансин достал стодолларовую купюру, мазанул по ней клеем и прилепил сверху объявления по продаже новых кальсон в любом количестве, любых размеров.

— За понесённые издержки администрация приносит извинения и просит принять компенсацию, — он поклонился столбу.

Текст как раз закрылся зелёной бумажкой с президентом, а под ней торчали бумажные корешки с номером телефона.

«Похоже на порно-объявления», — подумал Костя, что его окончательно развеселило.

Теперь он уже бодро зашагал по улице и на каждом скопище объявлений приклеивал по стодолларовой бумажке, рассуждая вслух:

— Суки! Такую страну продали за цветные фантики с портретами придурков. Это ж как надо оскотиниться, чтобы поливать грязью свою страну, торговать ею как проститутки телом! Рушить всё, что создавалось кровью и потом многих поколений, будто у нас ресурсы нескончаемы. Сволочи! Пустобрёхи! Сколько людей ввергли в нищету! Духовно оскопили! Сколько крови пролили! — и каждый раз, когда лепил доллары на столб, ему хотелось запеть от счастья. Казалось, он сводит счёты с каждым из пошлых правительственных мракобесов, бывших славных комсомольских вожаков, служителей спецслужб, плодящих лживые надежды, ворующих без совести и меры. Наконец приклеил последнюю бумажку, остановился, не зная куда идти, что делать, и тут увидел вывеску с корявыми буквами, но они его безумно обрадовали.

Он стоял перед входом в их гостиницу, в дом колхозника. Костя кинулся к двери, но она оказалась закрытой. Шансин, как одержимый, принялся в неё стучать, но никто не реагировал. Тогда он стал бить ногами.

Наконец за дверью кто-то зашуршал, подошёл и выкрикнул, чтобы жопоплюй шёл дальше, пока он, то есть охранник, не вызвал ОМОН.