«Куда несётся эта груда металла», — успел подумать он, откинулся назад, поскользнулся и полетел под гремящий грузовик, успев заметить облупленную чёрную краску на бампере и залитый грязью и маслом передний мост. Дальше всё оборвалось, лишь некоторое время он слышал далёкие уплывающие голоса и крики пешеходов. Он погрузился в синеватый туман, заскользил по голубому полю с пятнистыми оленями, спокойно жующими чудесную траву, и оказался на берегу реки, где его уже ждали…

Осень устала и плакала мелкими дождями, вздыхала холодными порывами ветра с лёгким пришёптыванием листьев. Узорная кромка льда на лужах ломалась под сапогами, и жирная грязь издавала смачные звуки при каждом шаге. Серый лес унылой стеной стоял вдоль дороги и шерстисто ложился сосновыми борами по далёким гривам. Вымокшие поля вздымались клочьями вспаханной земли, перемежаясь желтовато-серыми лоскутами стерни. В это время вокруг царила промозглая пустота, прихватывая одиноких существ ночным морозцем под ясным чистым небом.

Холода и сырость также наполнили тайгу и небольшой отряд топографов. Десяток рабочих и техник, отработав свой дальний участок, решили перебраться поближе к сухому жилью. Их небольшой отряд собрал палатки, нехитрый скарб и переехал в одну из заброшенных сибирских деревень, множество которых появилось в последние годы. В это время отдалённые районы Сибири окончательно обезлюдели после партийно-царственной программы укрупнения деревень. Из небольших поселений людей сманивали или принуждали перебраться в районные центры, дабы индустриализация сельского хозяйства страны была эффективной, а экономика — экономной. Так и возникали пустующие посёлки, деревни, где крепкие дедовские дома, простоявшие не меньше сотни лет, разрушались без ухода и присмотра. Жилые места бросали, словно бежали от наступавшего врага или после мора.

В одну из таких деревень перебрался отряд бродяг-топографов. Для жилья выбрали большой сухой дом — «круглый», как называли в этих местах большие квадратные дома. У рядом стоящего, чуть поменьше в размерах, но с хорошей крышей, ухоженной завалинкой, с незатейливыми наличниками, высокими стенами, сложенными из крупных полубрёвен, вывернули угол с помощью экспедиционного автомобиля, зацепив тросом крючья, вбитые в нижние венцы. Угол рухнул, а за ним просела крыша, и полдома с надрывом старого жильца рухнуло, поднимая сухую вековую пыль. Брёвна вытащили, повыдёргивали редкие гвозди и штыри, затем распилили на дрова.

Руководитель отряда, техник-топограф, парнишка лет восемнадцати, смотрел на красноватый спил кедровых брёвен и под захлёбывающий надрыв бензопилы пытался представить себе, как стоял кедрач, где валили деревья, рубили ветки и сучки, тесали, на лошадях вытаскивали брёвна, складывали рядом с очищенным участком и строили новые дома. А потом радовались хозяева, выпуская кошку на свежеструганный пол, праздновали новоселье, вдыхая густой воздух, наполненный древесной свежестью, как по этому полу делали первые шаги их дети, как они возились с незамысловатыми игрушками долгими зимними вечерами.

Теперь брёвна угловатыми поленьями лежали неровной горкой, выставляя напоказ настоянный годами глубокий розоватый цвет, переходящий в серый ближе к наружному слою. Под навесом во дворе, где стояла печка-горка, топографы устроили кухню, а в доме по всем комнатам расставили скрипучие раскладушки, выделив особое место для начальника.

Отряд состоял из мужиков в возрасте далеко за сорок, у каждого из них была за плечами насыщенная жизнь, но в целом схожая — мелкое воровство, драки, хулиганка, побои сожительниц и сроки в различных зонах. У каждого по меньшей мере по две ходки, хотя были рекордсмены с четырьмя и даже пятью посещениями не столь приятных госучреждений. Себя они гордо называли бичами, вроде как бывшими интеллигентными человеками, даже не подозревая, что их прозвание пришло с далёкого туманного Альбиона.

Единственный, кто не бывал ещё в этих не столь отдалённых местах, был их руководитель, парнишка после училища, высокий, худой, с серыми глазами и густой пшеничной копной волос. Бичи называли его несколько снисходительно начальником, хотя чаще молодым или лосярой, но уважали за трудолюбие, за юмор, готовность разделить с ними последний кусок хлеба и способность вступить в драку хоть с ними, хоть с деревенскими, если того требовал случай, а уж он подворачивался почти каждый месяц. То, опитые брагой, они начинали «делить землю» и решать мировые проблемы, то вспоминали своих случайных благоверных, а слушатели начинали смачно их обсуждать, что вызывало бурный всплеск ревности и возмущения («она тебе не блядь какая-то»), то делёжка таёжных профилей. Поводом могло послужить что угодно — главное, чтобы в головах бродило от выпитого. А уж достичь этого они старались, кто как мог: если не было водки, то втихаря ставили брагу в кустах или даже в болотных сапогах, развешанных на деревьях. В холодную пору такие сапоги вешали в изголовье у раскладушек, тогда палатка наполнялась специфическим благоуханием — запахами от спёртых кисловатых до пряных чуть сладковатых, в последнем случае это говорило, что в качестве закваски использовали томатную пасту. На худой случай использовали сапожную ваксу, намазанную на хлеб, а затем с трудом съедавшуюся, эффект был маловат, но в голове всё равно что-то начинало возиться, отчего на душе было не так тягостно и мир был не так пасмурен в своей будущности тупика, конечной остановки.

В день переезда отряд по пути заглянул в деревню, где в тесном сельском магазинчике затоварился горячительным. Поэтому после благоустройства временного жилища и заготовки дров они сидели на улице за дощатым столом, шумно угощались жареными карасями, пойманными в пруду, разливая холодноватую водку по железным кружкам.

Вечерело и, как водится в осеннюю пору, сильно похолодало после заката. Уже порядком охмелевшие бичи решили перейти в натопленный дом, как вдруг один из них в порыве большой любви обнял другого и стал объяснять ему свои чувства верного товарища, преданного друга. Его собеседник лишь мычал, безвольно качая головой, что не могло убедить товарища в понимании вопроса, поэтому он достал топор со словами:

— Тихон, я тебя так уважаю, так люблю, что готов зарубить вот этим. — Он кивнул на топор, желая подтвердить свои намерения, неопровержимую хоть и парадоксальную логику мужской дружбы.

В это время Тихон качнулся и плечом приложился к лезвию. Тут же яркая кровь, насыщенная алкоголем, горячей струёй брызнула на руки и плечо, залив обоих. Рана оказалась слишком глубокой, но собеседники не сразу поняли, в чём дело, а продолжали задушевный разговор, пока излагавший свои дружеские сентенции не заметил кровь и не возмутился:

— Слушай, откуда кровь, это ты меня залил?

Вот тогда рубщик с разрезанным плечом резко ощутил боль, вскочил, откинув руку и самого обнимавшего товарища, схватился за плечо и взревел, как раненый зверь.

Другой, с топором, слетел с лавки и упал на подмёрзшую землю, матерясь на всех сразу. Завизжал щенок, раскатисто залаяла полукровка. Завязалась потасовка, молодой начальник вскочил и выбил из рук бича топор. Остальные навалились пьяной гурьбой на схватившихся, и кто-то в суматохе разбил сапогом лицо порезанному. Тот в дикой ярости стал раскидывать своих товарищей, пытаясь добраться до обидчика. Кровь хлестала из плеча раненого, не останавливаясь и заливая всех в этой людской куче.

Наконец начальник, как самый трезвый, смог сшибить бича с резаным плечом, взгромоздиться на него и закричал, что, мол, надо срочно перевязать рану. Тогда все притихли, потащили раненого в дом, где пытались остановить кровь, но она била упругим фонтаном, обильно заливая тряпки и бинты.

Кто-то советовал перетянуть руку, на что молодой в отчаянной ярости ответил:

— Где перетянуть? Видишь, как его полоснуло? Слишком высоко! Тут если перетягивать, так всего. Рвите вкладыш, тряпок не хватает, попытаюсь сделать тугую повязку. Да убери ты свой йод, лучше налей водки, да не ему, на плечо лей!