— Ему тоже не помешает, — возразил старый рубщик Прошка, с лицом морщинистого гриба сморчка, со свалявшимися волосами и бесцветными глазами, в которых всегда была холодная пустота, даже при хорошей выпивке.

— Терпи, не ной, а этого, любвеобильного, уберите за печку, он только мешает, — рычал молодой.

— Убью суку! — скрипел зубами порезанный, и руководителю отряда было понятно, что может произойти убийство. Он, с кровавыми руками, залитой рубахой, думал, что в эту ночь отдохнуть не удастся.

Неожиданно из сгустившихся сумерек вышла молодая женщина. Она была одета не по сезону, в лёгком ситцевом сарафане в скромный цветочек, с небольшим платком, повязанным на шею, в тряпочных тапочках на босу ногу.

— Давай помогу, — предложила она.

Все мужики замерли от удивления, кто-то открыл рот, хлопая глазами, кто-то чесал затылок, но молчали, лишь неугомонный виновник события за печкой проклинал своего недавнего товарища. Собаки сразу прильнули к её ногам, а сука-полукровка норовила подставить широкий лоб под её руку.

Женщина села рядом с раненым Тихоном, аккуратно отстранила собаку, которая тут же получила от кого-то пинка, затем развязала неловко положенную повязку, взяла кусок белой тряпицы из вкладыша спальника, сложила её в несколько раз и приложила к глубокой ране. На попытку ей помочь только цыкнула и стала приговаривать. Голос её сухой, как осенняя листва, усмирил не только мужиков, но и струю крови. Через некоторое время она попросила снова тряпку и горячей воды. Все засуетились, кто-то притащил ведро воды, поставил на печь, но она попросила отлить в котелок, чтобы быстрей нагреть.

Не прошло и десяти минут, как она вымыла рану рубщику, протёрла её, кровь остановилась, перевязала. Раненого отвели в дальний угол дома за печку, подальше от обидчика. Женщину усадили за небольшой стол у окна, поставили чашку горячего супа. Кто-то принёс колбасы, чая и водки. От водки она отказалась, хотя и пригубила чуть за компанию, а вот чай пила с жадностью.

— Славный чай, духанистый, — с блаженством говорила она, прикрывая глаза. Её мягкие черты притягивали, большие глаза необычной синевы были удивительно красивы. Слегка угловатое лицо смягчалось редкой улыбкой, которой она одаривала каждого на неё смотрящего. У неё были тонкие пальцы рук и белоснежная кожа, густые пшеничные волосы, заплетённые в тугую косу, мягкий медовый запах, исходящий от её тела.

— Индюшка, — важно вторил ей Прошка — так у экспедиционников называли индийский чай.

Вскоре к столу подобрался рубщик, порезавший своего товарища. Он посмотрел на женщину и пьяным голосом спросил:

— Тебя как звать?

— Мария. — Она двумя руками обхватила кружку и поверх лёгкого пара пристально посмотрела на него.

— А муж есть? — глаза у мужика засверкали, края губ опустились в кривой усмешке.

— Нет, — просто ответила она.

— Э-эх, — вздохнул мужик и повернулся к молодому. — Ты вот что, начальник, иди спать в соседнюю комнату, а я тут рядышком поночую.

— С чего это вдруг? — возмутился молодой. — Тут одна раскладушка, и пусть Мария здесь спит. В ночь куда ей идти, до деревни шагать да шагать.

— Я про то и толкую, — нахмурился мужик, — что незачем ей идти в ночь.

— Как хочешь, — пожал плечами начальник отряда, встал, собрал свой спальник и ушёл в комнату с раненым, всё равно за ним надо было приглядывать.

Вскоре все угомонились, и в комнате перед выходом остались Мария и мужик. Через какое-то время погасили свет, и в комнатах на разные лады поднялся храп пьяных рабочих. Начальник не спал, возбуждение от драки и крови не проходило, его немного лихорадило, даже полстакана водки не помогло. За стенкой слышен был скрип раскладушек, бубнёж хмельного мужика и негромкие ответы женщины. Неожиданно рубщик громко заявил:

— Ты будешь сегодня за меня выходить или нет?

Слов Марии было не разобрать, но, видимо, она ему отказала.

Тогда он заорал:

— Если нет, то вали отседова.

— Ты, Федька, брось куролесить, — прикрикнул на него молодой, ударив кулаком в стенку. — Оставь её в покое, а то опять на драку нарвёшься.

Заскрипели половицы, хлопнула дверь, и всё стихло. К утру руководитель отряда поднялся первым и вышел в соседнюю комнату. Каково же было его удивление, когда он не увидел Марии. Свернувшись калачиком, в куртке спал мужик.

Молодой выругался, пнул раскладушку, но Федька только промычал что-то. Рассерженный и матеря мужика, что, мол, выгнал женщину в холодную ночь, техник вышел во двор. На улице хорошо приморозило, лужи основательно затянуло льдом, и даже под тяжестью парня он не ломался. С запада тянулись тяжёлые, брюхатые тучи.

«Видно, к полудню разродятся промозглым дождём, а к вечеру выпадет снег», — подумал он и пошёл в большой сеновал, где бичи устроили отхожее место.

Когда он вошёл в просторное помещение, то почувствовал, что кто-то на него смотрит. Тогда парень повертел головой, но вокруг была лишь пустота. Он уж хотел приступить к справлению нужды, как на него сверху посыпалась труха. Он поднял голову и обомлел. На верхней широкой балке, метрах в четырёх от земли, лежала Мария. Она повернулась, подложила руки под голову и посмотрела на него, хитро улыбаясь.

— Как ты смогла не замёрзнуть, ночь-то морозная была, а ты в одном сарафанчике? — воскликнул он.

— Мы привыкшие, — засмеялась она.

— Чай пить будешь? — помявшись немного, спросил он.

— Буду. Ты иди, я сейчас.

Молодой вернулся в дом, поднял всех бичей, отругал мужика, который выгнал Марию, и поставил на печь чайник. Рубщик клялся, что он никого не выгонял да и вообще ничего не помнит. Другие рабочие лениво его материли, поднимались и с больной головой тащились на улицу.

— На сеновал-то не ходите, она там, — прикрикнул на них начальник, но через некоторое время вошёл один из рабочих и заявил, что там никого нет.

Тогда молодой встал и пошёл проверить. И в самом деле, сеновал был пуст, на балках никого не было, и он ещё раз удивился, как можно было подняться туда, ведь ни лестницы, ни приступок у стены не было, да и ночевать в морозную ночь без одежды было невозможно.

Начальник вернулся, выпил чаю, в недоумении смотрел в окно. После завтрака он выгнал всех рабочих на профиля, наказав, что если начнётся мелкий дождь, то — возвращаться. А сам принялся работать с отчётом.

К обеду он вышел на улицу, затопил летнюю печь, поставил большую кастрюлю с водой и чайник. На заброшенном поле показалось стадо коров, за ними не спеша ехал пастух на пегой лошадёнке.

Он увидел топографа, слез с пегой, бросил поводья, подошёл и степенно поздоровался. Молодой налил ему в кружку чая, рядом поставил банку со сгущёнкой, пакет сахара и выложил на доски баранки. Пастух от сладкого отказался, а на баранки наседал, с удовольствием хрустел ими и неторопливо, не останавливаясь, рассказывал всякие байки, но тут его прервал начальник отряда:

— Какие тут рядом деревни есть? Самые близкие, где живут люди?

— Где живут? — нахмурился пастух. — Да почитай никаких, только районная, а до неё, сам знаешь, не меньше двадцати вёрст, если не по большаку, а по полям.

— Далековато. А за ягодой, клюквой, ходят в этих краях?

— Когда-то ходили, ведь на озере, что за этой брошенной деревней, клюквенник знатный, но сейчас далековато, в той стороне есть не меньше, но ближе.

— Странно, — пожал плечами молодой, — вчера к нам одна женщина забрела.

— Это вряд ли, — засомневался пастух и, вздыхая, принялся рассказывать про деревню. — Ох, какая славная деревня была! Народ тут справный жил, мужики крепкие, хозяйственные! Девки — кровь с молоком, красавицы, как на подбор! Со всей округи сюда приезжали свататься. А вот озеро ихнее — порченное.

— Это которое Балаганы?

— Сам ты… — скривился пастух. — Балганы, а не Балаганы твои, прости меня господи.

— На карте так написано.

— В советскую власть тут карты справляли, вот названия все и поперепутали, точно леший с кикиморой всех замутил.