— Со свежей, первосортной спермой зелёного оттенка. И, заметьте, на контейнере уже тогда стоял знак качества, то есть ещё до того, как его приняли в эсэсэсэре. Наши цэковские отцы-командиры думали долгие восемь лет, пока не решились на этот ответственный шаг.

— Бред какой-то, — ошарашено проговорил следователь.

— Я тоже так думал, но свидетельские показания и рассказ мамы меня убедили в обратном. Вернёмся к буровой… — Санька начал входить в раж, он почувствовал в следователе с пафосной фамилией благодарного слушателя. — В общем, инопланетяне в самом деле высадились рядом с геологической буровой, привезли ящик со спермой и объявили, что будут осеменять род людской, дабы вывести новое поколение людей, а в то время на буровой в геологической партии, не путать с коммунистической, была одна женщина, моя будущая мать. Вот её, так сказать, в торжественной обстановке, на красном столе, в присутствии парторга, завбуровой, начальника геологической партии и тройки рабочих комсомольцев, осеменили в соответствии с ихними инструкциями. Несознательных рабочих с уголовными статьями оставили на улице. Кстати, обо всём этом есть запись в книге учёта поступления кернов, а также выбито Зубилом памятная надпись на гранитном валуне. Сразу внесу пояснение, Зубило это не инструмент, а кличка бывшего уголовника, тогда выполнявшего функцию моториста. Однако вернёмся к нашим, так сказать баранам, к нашей суровой действительности, — Тарабаркин окончательно решил добить следака. — Объясните мне, юноша, на каком основании я задержан, какие мне предъявляют обвинения и почему не пускают ко мне моего адвоката? Только не говорите, что тут вопросы задаёте только вы, это пошло.

— Правильно, вопросы тут задаю я, — следователь пытался скинуть с себя наваждение от рассказа Тарабаркина. Он откинулся в кресле, покрутился в нём, пристально поглядывая на Саньку, но, к его великому сожалению, дверь в камеру распахнулась, и в неё ввалился растрёпанный Борис, юрист фирмы.

— Я адвокат задержанного, Борис Филиппович Селёдка, адвокатская гильдия города. Итак, на каком основании задержали моего подопечного? О, да я вижу его ещё избили. Александр, вас били?

— Заметьте, ногами, — подхватил его тон Санька. — Особо усердствовал вот этот, в сереньком, — Тарабаркин невозмутимо кивнул в сторону следователя.

— Это ложь, мерзкая ложь! — взвизгнул серенький.

— Как и ваши обвинения, — сурово подхватил адвокат.

— Но я ещё не выдвинул ни одного, я прислан сюда, чтобы разобраться с делом, — извиняющимся тоном заюлил следователь.

— По моим данным, стрельбой занимался Георгий Илларионович Петлин, бывший полковник.

— Бывших полковников не бывает, он пока в отставке, — вальяжно заметил Тарабаркин.

— Мой подопечный правильно сказал, что он пока в отставке, — адвокат строго посмотрел на испуганного следователя. — А сейчас к делу, ваши сотрудники открыли огонь на поражение в жилом районе, без причин.

— Первым стрелял… — хотел возразить следователь, но Борис его грубо оборвал:

— Первый выстрел был за вашим сержантом, даже не выстрел, автоматная очередь. Вы хоть представляете, какие были бы последствия, если бы кто-нибудь пострадал? В это время на детской площадке было столпотворение детей и мамашек, часть из них беременные.

— Попрошу отметить в протоколе, я к этому отношение не имею, — закуражился Тарабаркин.

— Заткнись, — сквозь зубы процедил адвокат, но потом вновь принялся за следователя. — Кстати, у отставного полковника было ещё наградное оружие, пистолет «ТТ», которым он не воспользовался, а использовал менее опасное — охотничий дробовик. Документы на него тоже есть, вот посмотрите копии. Итак, на лицо явная самооборона, причём хочу отметить пикантность ситуации, защита не от бандитов, свободно прогуливающихся по улицам города, а от стражей порядка. А само по себе нападение на пенсионеров, ветеранов войны и труда… о, тут тянет на приличные статьи, я уж не говорю про журналистов. Они сейчас дружным стадом бьют копытами на крыльце вашего заведения, далеко не богоугодного, после таких поступков.

— Отпускай этого, — раздался за их спиной громкий голос вошедшего майора, начальника районного отделения милиции.

— Я вам уже говорил, — не поворачиваясь, ответил адвокат, — этого будет недостаточно, придётся вашим сотрудникам лично извиниться перед пострадавшими, коих заключили в сумасшедший дом, опять-таки безосновательно. А извиниться они должны в присутствии администрации района, то есть вас, майор, и главы стрелкинского района города.

— Не перегибай палку, адвокат, — раздраженно ответил майор.

— Никаких проблем, — хмыкнул Борис, — я пошёл к журналистам, вот за эту пачку документов я ещё прибыль получу, а вы сумасшедшую огласку, потом всем вам оторвут головы, начиная от главы района, руководителя отделения милиции, то есть вас, заканчивая вашими не опохмелившимися охломонами и вот этим чудом, названным кем-то с перепугу следователем.

— Главы нет на месте, поедет его заместитель, — майор еле сдерживался, внутри у него кипела такая ярость, что Тарабаркину стало не по себе, а вот адвокат получал от этого удовольствие. Он смотрел на майора, как кот на мышь, поигрывая, с превосходством.

— Сейчас вам впору попросить, чтобы мы вошли в ваше положение…

— Хватит молоть чепуху, поехали, заместитель главы района уже выехал в сторону психиатрической больницы, — оборвал его майор, развернулся и пошёл на выход. Следователь спешно чиркнул что-то в бумажке и протянул её Тарабаркину.

— Следствие приносит вам извинения…

— Затолкай свои извинения, знаешь куда? — хмыкнул Санька, а Борис схватил бумажку и толкнул в спину Тарабаркина.

Ангелы тесно сидели на жёрдочках чердака Пятой психиатрической больницы. Их умиление смиренными душами больных зашкаливало, поэтому они сидели тихо и любовались прогуливающимися по парку, изредка чуть вздёргивая крыльями, отчего на золу чердака падали перья, пух, почти как в голубятне. Крепко пахло мёдом, свежей булкой и мягкими строчками псалмов. Хотелось жить.

Среди них притулилась заблудшая душа из хирургического отделения областной больницы, что была напротив через дорогу. Душа была бывшего партийного работника, руководителя мелких цеховых ячеек. Последнее пристанище — винно-водочный завод, цех розлива и упаковки. Душа никак не могла покинуть уставшее испитое тело, лежащее на операционном столе, она металась между прачечной, бельевой и чердаком. Сейчас ей удалось втиснуться между ангелами на голубиную жёрдочку. Их тепло согревало, не хотелось никуда уходить, да и ангелы были к ней добры, не гнали. Один даже прикрыл её, мятущуюся, крылом. Душа замерла и запела, да так проникновенно, душевно, что её услышал хирург, оперировавший старое тело парторга, где она обитала. Врач вспомнил своё детство, нервно почесал за ухом скальпелем, попросил спирта, папиросы и велел зашивать.

— Не стоит терзать бренные останки, отмучался, а песня хороша, ненароком прервём.

С этой песней, в папиросных клубах дыма, душа ушла ввысь.

А перед психиатрической больницей на подстриженной лужайке выстроился взвод сумасшедших. Перед ними расхаживал в полосатой пижаме бывший полковник Георгий Илларионович, за ним семенил Видлен Афанасьевич. Чуть поодаль курили два санитара с рыбьими глазами. В отличие от больных, жаждущих новых впечатлений, эти потеряли интерес к жизни, время для них сварилось в мятые овощи с омерзительной примесью серости хмурого дня.

— Доложить о происшествиях во вверенном мне подразделении, — строго велел полковник.

— В особом штурмовом взводе происшествий не было, — бодро начал докладывать старик Цитатник. — Лишь Луи обмочил штаны, старший Ульянов проиграл в карты Смольный ефрейтору Иосифу Сталину, за что был побит младшим Ульяновым. Всё остальное без отклонений, отрабатывали маскировку на месте. Все успешно сдали нормативы, но Диоген залез на чердак и отказывается спускаться.