Пётр взял чашку с чаем, глотнул ароматного напитка.

— Я потрясён, — наконец проговорил он. — Вы, несомненно, талантливы. А, кроме карандаша, что-нибудь пробовали, может, акварель, масло?

— Всё пробовала, и масло, и гуашь с акварелью, и эту пастилу… ой, пастель, извини, мы так с ней шутим.

— Пока мне больше нравится карандаш, — смутившись, тихо проговорила девушка.

— С такими рисунками впору выставку делать.

— Была выставка.

— Я что-то не помню, последние годы в нашем городе не пропускал ни одной.

— Школьная выставка.

— Ох, папа, тоже скажете, — засмеялась Карина, — там у меня был один рисунок.

— Зачем со мной спорить? Была выставка, а один рисунок, два, какое значение. И потом школа художественная.

Они просидели ещё часа два, но Петр всё никак не мог решиться уйти, разговаривали про художников, направления, стили. При этом он постоянно перебирал рисунки, всматриваясь в них, и всё больше и больше ему нравилась сама девушка, его уже к ней тянуло. Перед уходом он держал её за руку, боясь отпустить, чем окончательно смутил её, но и обрадовал. Ашот отказался брать деньги за цветы, проводил до самого проспекта.

— Из нашего проулка не каждый сможет легко выйти, пойдём, сам выведу.

На прощание долго тряс ему руку, а потом попросил с такой глубокой печалью, что Пётр не смог даже слова вымолвить, лишь качнул головой.

— Хороший ты человек, приходи ещё. Карине тоже понравился.

Пётр шёл домой, легко вышагивая по асфальту. Он решил не ехать на трамвае, боялся потерять то чувство лёгкой радости, которое накрыло его. Подходя к дому, он наткнулся на сантехника, остановился, достал его десятку.

— Спасибо тебе, родной! Возвращаю, даже не разменял. Какую взял, такую и вернул.

— Ох, шустрый ты, Петька, — удивился Колян, — а цветы на что взял?

— Подарили.

— Ой ли? И теперь ты их хочешь передарить?

— Не знаю. — Тут Пётр вдруг вспомнил про свои мечты, планы, про вчерашнее событие, которое уже поблёкло за сегодняшним днём.

— Смотри, парень, не ошибись, — хмыкнул сантехник. — Как бы тебе не в ту дверь не войти, потом не выберешься.

— С чего взял? — Пётр уже начинал сердиться, правда, не столько на Николая, сколько на себя.

— С букета, моё сердце не квача, чувствует настоящее. — Он поднялся, спрятал десятку, взял свой ящик и, напевая песенку, пошёл в сторону соседского дома. — Пойду пару кранов сменю, а то засиделся за сегодняшний день, надо перед сном доброе дело сделать, может, ещё и трёшка перепадёт.

Вечером, когда мама пришла с работы, её поразил не столько фингал под глазом Петра, сколько цветы.

— Бог ты мой, — всплеснула она руками, — я в жизни всего лишь раз видела такое чудо. Твой отец подарил перед свадьбой. Вы случайно не у одного торговца отоваривались?

— В этом подлунном мире может быть всё! — выдохнул Пётр. — Я пойду вздремну часок, а то всю ночь проглазел на небо. Мне ещё на вокзал надо сбегать к двенадцати.

— Надо так надо, разбужу, — мать с улыбкой покачала головой.

— Что-то не так?

— Хм, не заметила, как ты вырос, мужчина уже, — печально улыбнулась мама.

— Вот и отлично, мужчине нужен покой, а женщина как раз для того, чтобы он этот покой ценил.

— Он у меня ещё и философ. Иди спать!

Пётр, как только коснулся головой подушки, провалился в глубокий сон, наполненный яркими образами, рисунками, портретами маслом, пейзажами, что не сразу смог проснуться.

— Ну ты даёшь, — мама хлопала полотенцем по его плечу, — вставай, задрыхлик, паровоз уже водой залили, печи растоплены, скоро отбудет с первого пути.

Пётр вскочил, побежал умыться. В зеркале, увидев свою распухшую физиономию, рассмеялся.

— Да, такого не жалко в Ухлики отправить, можно даже под конвоем.

Вытер лицо, подошёл к букету цветов, который мать бережно поставила в трёхлитровую банку, взял их, и в нём зародились странные строчки: «Мои воспоминания о тебе… подобны медовому хмелю». Ему даже показалось, что идти на вокзал уже не имеет никакого смысла, но тут горькая обида перехватила вновь его горло: «Надо поставить точку во всех событиях, деваться некуда». Пётр решительно выдернул розы из банки, чмокнул в щёку мать, вышедшую его провожать.

— Не расстраивайся, мама, — он погладил её по щеке, — прорвёмся. Жизнь только начинается.

— Я знаю, — невесело улыбнулась она, — главное, не потеряйся в своих начинаниях, время быстро истечёт, не удержишь, не вернёшь.

Он не ответил, улыбнулся и побежал. На вокзал пришёл за двадцать минут. Поезд до Москвы уже стоял на первой платформе. Пётр прошёл вдоль него, заглядывая в окна вагонов, но не нашёл Милы. А когда его остановил уже знакомый милиционер, то он увидел, что она с матерью выходит из вокзала.

— Нужна помощь? — спросил милиционер.

— Спасибо, уже не надо, — улыбнулся Пётр и побежал к Миле с матерью.

Они уже подали билеты проводнице, стояли рядом, к ним из вокзала спешил отец, держа мороженое. Мила первая увидела Петра, она сразу же встала боком, словно его не видела. Её мать, почувствовав неладное, повернулась, и они чуть не столкнулись. А отец обрадовался Петру.

— О, наш юноша пришёл, да ещё с каким шикарным букетом. Мороженое будешь?

— Прекрати немедленно, — прошипела мать, — а вам, молодой человек, — обратилась она к Петру, — надо быть поскромнее и поответственней.

— Мама, оставь, — поджав губки, бесцветно проговорила Мила.

— Хорошо, как знаешь. — Она взяла мужа за руку и потащила в вагон. — А ты не паясничай, иди занимай места, нам сутки трястись в душном вагоне.

Не успели они скрыться, как Мила резко повернулась к Петру, подняла голову и, вызывающе смотря ему в глаза, холодно проговорила:

— Я думала, тебе уже всё ясно.

— Не совсем…

— Не прикидывайся тупоголовым, — она его оборвала. — Ты давно всё понял да ещё меня обманывал, поэтому все наши отношения порваны.

— Когда я тебя обманывал? — опешил Пётр.

— Всегда!

Твёрдость Милы пугала его. Прав был сантехник Колян, постоянно твердивший, что, если хочешь узнать свою будущую жену, посмотри на её мать или попади в нелепую ситуацию.

— Теперь мне всё понятно, — сказал Пётр, размахивая букетом, словно отгоняя от мух.

— Надеюсь, ты меня больше не будешь тревожить?

— Упаси меня от такого легкомыслия.

— Хотя сомневаюсь, — она глянула на его подбитый глаз, брезгливо хмыкнула. — Постарайся… и смой вот это.

— Само пройдёт, ты, главное, не волнуйся, а то мороженое будет безвкусным, — рассмеялся Пётр, почувствовав необычайную лёгкость.

— Прощай! — она отвернулась и вошла в вагон.

Пётр, широко улыбаясь, сунул нос в букет цветов, на него нахлынула светлая радость, которая пришла к нему в доме Ашота.

На перроне ему повстречалась растерянная девчушка с громадным чемоданом. Она вертела своей маленькой головкой, пытаясь прочитать указатели, смешно морщила носик, отчего её веснушки собирались маленькой стайкой на переносице.

— Куда путь держите, юная красавица? — задорно спросил её Пётр.

— Приехала к тётке, буду в пединститут поступать, а вот как пройти к трамваю, не могу разобраться.

— Давай провожу. — Пётр схватил её чемодан. — Ух какой тяжёлый. Что у тебя там, полное собрание кирпичей?

— Скажешь тоже! — улыбнулась девушка. — Это книги, буду готовиться.

— Книги это хорошо.

Когда Пётр сажал её в трамвай, он сунул ей букет.

— На счастье, малышка! Перед тобой новая жизнь!

Он пошёл пешком до дома, размахивая руками, как полоумный, ощущая лёгкость и щемящее чувство будущего, красивого, чарующего.

Где-то в межзвёздном пространстве, в колыбели планет, среди завихрений пыли и газа, из сплетений дремотной материи возникла долина Сентерепа. Она была прекрасна, как только что раскрывшийся цветок, свежа, как краски на крыльях бабочки, вышедшей из своего кокона, и постоянно пульсировала, словно сердце влюблённого юноши. В межзвёздной долине время непринуждённо и легко могло переходить в пространство, смешивая и путая причинности и следствия, сплетаясь в клубок разнокалиберных невероятностей. Ничего не было постоянным в долине за исключением хижины старого Джила, ну и, естественно, его самого. Хотя и о них, то есть о хижине и Джиле, тоже нельзя было говорить как о чём-то неизменном. Тростниковая крыша хижины, как эталон постоянства, могла мгновенно переменить свой цвет: от жухлого жёлто-коричневого до сочного ярко-зелёного. А стены, пытаясь сохранить свои размеры и форму, абсолютно пренебрегали материалом, из которого были сложены. Поэтому если вы вошли в хижину, сложенную из грубо ломанных камней с редкими ядовито-жёлтыми проплешинами лишайника, то через некоторое время вы выйдете из жилища, построенного из справных ровных брёвен древних секвой или золотистых сосен. Самого Джила я не берусь описывать, так как сколько я ни встречал его, то узнавал лишь по его неизменному голосу, немного вкрадчивому и в то же время мягкому, рождающему слова, похожие на сумеречных котят, бредущих в поисках вечерней миски молока. И, конечно, его всегда выдавала прядь пепельных волос, ниспадающих на левый глаз, и странная походка с чередующейся хромотой на обе ноги.