— Езжай, тебе говорят, а то они стойки поломают, — похохатывая, заявил милиционер, который меня проиграл.

Я медленно тронулся, но инспектор крикнул: «Газуй!», и тогда я рванул по дороге. Вижу эти двое свалились прям на асфальт, ну думаю, теперь догонят, побьют. Но нет, они остались лежать и хохотать.

— Сразу видно, прилично приняли ребята, — заметил старик Видлен.

— Не без этого, — согласился Санька.

— Может, ещё косяка даванули? — предположил Костя.

— Вряд ли, — засомневался Илларионович. — У них за выпивку-то дерут, хотя могут и простить, а вот за косяк поимеют без вариантов.

— Хм, с нашим Тарабаркиным постоянно случаются истории, в которых обязательно появляется милиция, — Шансин с интересом посмотрел на Саньку и спросил: — Помнишь, как после поминок ты залез в патрульную машину?

— С трудом, да и то только с твоих слов, а ты ведь можешь приврать, с тебя станется, — поёжился Санька.

— Это было во время поминок одного известного профессора. К нам приехал полковник из военного госпиталя, привёз два литра водки без ничего. Закуской у нас служила старая селёдка, пожелтевшая, как вокзальная путана от перекиси, булка хлеба и баранина, то есть кожушок полковника, он им занюхивал каждую стопку, приговаривая: мол, хорош был баран, наваристый. Тарабаркин от такого коктейля чуть не помер, но решил уехать, хотя полковник уверял его, что сейчас приедет служебная машина с бойцами, всех развезут по домам. Но наш комбинатор решил двинуть своим ходом, чувствуя, что ещё одна стопка и его можно будет похоронить в институтской клумбе. В растрёпанных чувствах он скрылся за дверями, но через минут пять вновь появился, без предисловий опрокинул стопку водки и заявил, что перепутал машины, сел в милицейскую патрульную, отдав приказ везти его домой. Милиционеры со смешанным чувством удивления и сарказма посмотрели на него, вот тогда Тарабаркин строго им напомнил, что это распоряжение самого полковника. Патрульные растерялись, один из них робко попросил назвать адрес. И тут Тарабаркина осенило, что это не военные, а совершенно из другого ведомства, где могут без проблем набить морду, отнять деньги, как водится в нашей родной милиции, ведь она нас бережёт, а, как известно, самое страшное зло — это деньги. Поэтому у нас на страже всегда стоят достойные личности, готовые с лёгкостью закрыть вас своей плоской грудью от любой суммы, желательно большой.

— Правильно, — встрепенулся задремавший Цитатник. — Главный лозунг нашей милиции — «Чутко относиться к жалобам и заявлениям трудящихся!».

— Не отвлекайтесь, Константин, — Илларионович резко крутанул баранкой, пытаясь объехать пробоину на дороге. — А ты, Видлен Афанасьевич, прежде проснись, а уж потом говори.

— Ах, да, — схватился за слетевшую шапку Шансин, их «горбатого» порядком тряхануло, — Тарабаркин, как всегда остался на высоте, первым сообразив кто есть кто. Он заявил, что пойдёт звонить полковнику и что им сейчас надерут не только погоны, но и задницы. Я не поверил, тогда этот известный в широких кругах авантюрист предложил выйти из института, осмотреть временную достопримечательность их двора, то есть патрульную машину. И когда мы вышли на крыльцо, а наш Александер вскинул руку в сторону автомобиля, почти как Владимир Ильич на известном транспортном средстве, усы и бородка прилагаются, то патрульный, топтавшийся рядом с открытой дверью, влетел в машину, что-то крикнул, «уазик» взревел и рванулся со двора. Мне с пьяного глаза показалось, что мчался он на задних колёсах. Эдакий необъезженный конь.

— Любите вы, молодые люди, — заскрипел Вид-лен, — насмехаться над представителями власти. А ведь без неё не было бы великой страны.

Вскоре в машине все заснули под мерное урчание «Запорожца». Кузов автомобиля прилично проржавел, отчего из многочисленных дырок поддувало, печка в машине не справлялась, но закутанные в одеяла, которые лежали в салоне, надвинув шапки на глаза, друзья мирно дремали. Страдал лишь водитель, Георгий Илларионович, и не только оттого, что спящие невольно нагоняли на него сонливость, но и от холода, ему в бок постоянно дуло, и как только он ни пытался прикрыться, через несколько километров с него сползало старое одеяло, обнажая бок боевой шинели. В конце концов наш полковник не только промёрз, но и простыл. Непрерывный чих, кашель, сморкание перекрывали храп, сопение спящих.

К позднему вечеру когда подъехали к Усуньчаку полковник уже вёл машину как сомнамбула. Остановились на краю посёлка, он откинулся на спинку сиденья и сказал, что дальше ехать не может, а грудь раздирает от кашля и боли так, что пора его хоронить в сугробе.

— Не надейся на геройскую смерть, — заявил Тарабаркин, — у меня в этом селении есть некоторые знакомства, в том числе лечебной направленности, подкатывай вон к тому крайнему домишку, там живёт знатный знахарь мужицких простуд и прочих недугов.

Полковник хотел возразить, но кашель сломил его волю. Он подкатил к калитке, Санька выскочил, открыл ворота и велел въезжать. На крыльце тут же появилась женщина, прикрывая плечи платком. Она мягким, но сильным голосом спросила:

— Кого это мне принесло под самую ночь?

— Это я, Пелагеюшка, — крикнул Тарабаркин. — Не забыла своего сорванца?

— Ой, Шурик, ты ли это?! — хозяйка шустро спрыгнула с крыльца прямо в объятья Саньки. — Как же я могу тебя забыть, касатик ты наш.

— Ого, какие отношения! На самом высоком уровне, — удивился старик Цитатник.

— Я к тебе с просьбой, — Санька мягко отстранил женщину. — Наш друг, товарищ, соратник по борьбе с бездорожьем, Георгий Илларионович, получил серьёзные ранения в виде тяжёлой простуды. Нужна беззаветная помощь ласковой отзывчивой души.

— Шурик, когда я тебе отказывала? — широко улыбнулась Пелагея, поправляя пышный бюст. Её шуршащие юбки ввели старика Цитатника в состояние лёгкой прострации, он потянулся к большому дородному телу, закатив глаза.

— Так, Видлен Афанасьевич, — Тарабаркин твёрдой рукой отстранил Цитатника. — Вы здоровы, как племенной бычок, берегите силы, вам ещё общаться с Драперовичем, оттачивайте свои цитаты, готовьте лозунги. Я, дорогая Пелагея, хочу отдать в твои руки самого драгоценного члена нашего коллектива, вождя, настоящего полковника, — он быстро махнул Шансину, и тот стал помогать Илларионычу.

Краснощёкая Пелагея, как увидела большого мужчину, стала нервно прибирать свои кудряшки под цветастый платок, легко подскочила к Косте, подхватила с другой стороны полковника, заворковала, словно голубка на жёрдочке. Илларионович попытался освободиться, но лишь смог оттолкнуть Шансина. Пышнотелая блондиночка не выпускала такого видного мужчину из своих рук. На крыльце он смог её немного разглядеть. Круглое лицо, светящиеся глаза, зеленоватые, с коричневыми крапинками, царапучие, как кошачьи лапы, льняные волосы рассыпались по плечам, когда она зацепила платком за какой-то гвоздь в прихожей. И тело, мягкое, манящее, с запахом лаванды.

Илларионыч вдруг обмяк, полностью лёг на её руки, ласковые, но сильные, быстрые. Пелагее на вид было лет пятьдесят, и, как потом рассказал Санька, она уже лет десять во вдовах ходила. Бабка её, известная во всей округе травница, а злые языки поговаривали, что она ещё и ведунья, так вот бабка обучила её своему ремеслу, теперь Пелагея лечила травами хворых да хромых, но особенно любила врачевать мужиков.

— Имей в виду, — Тарабаркин ласково погладила её по круглому заду, — перед тобой стоит очень серьёзная задача, ответственная, можно сказать, правительственного значения. В кротчайшие сроки поставить на ноги нашего мыслителя, мы без его отеческой руки, как беззащитные овцы, каждый волчара может схавать. Понятно?!

— Ой, Шурик, ты же меня знаешь.

— Поэтому привёл к тебе полковника на излечение, только не переусердствуй, мужику уже под семьдесят.

— Самый смачный возраст, — облизнулась Пелагея.

— С Илларионычем разобрались, а случаем ты не знаешь художника Драперовича?