Жизнь как карточный дом — складываешь, строишь, боишься дыхнуть на него, такой он хрупкий, красивый, и ладно всё, но вдруг вываливается одна карта от одного неловкого прикосновения, от лёгкого дрожания в кончиках пальцев, и вот он рушится, как все мечты, построенные на иллюзиях. И уж не знаешь, как дальше жить, остаётся уповать на веру, что есть опора надежде. Видимо, благодаря такой надежде и смог он сохранить свою жизнь, смог после каждого краха снова строить дом, новый, карточный, хрупкий и, может, уже не столь красивый — но как без него?

В юности, переполненный романтикой путешествий и пропитанный патриотизмом, кинулся в военкомат, где с остервенением требовал, чтобы его записали в десант и обязательно отправили в Афганистан. Военком, полковник с грустными глазами, поседевшими висками, с красноватым шрамом на щеке, долго смотрел на него и, шумно вздыхая, говорил об опасностях и риске, но он ничего не слушал. Почти кричал, размахивая руками, призывая военкома к патриотизму и… партийной ответственности. Потом никак не мог понять, почему его так понесло, почему он, робеющий перед каждым пристальным взглядом, вдруг сорвался на такой пустой пафос. После таких слов военком побагровел и, не поворачиваясь, сквозь зубы сказал стоящему у него за плечом молодому лейтенанту:

— Обеспечим ему место для подвига, — и, развернувшись, сунул папку с его документами растерявшемуся офицеру.

Так он, Семён Михайлович Росомахин, попал в учебку недалеко от Ташкента, а через полгода уже высаживался на бетонку под палящим кабульским солнцем.

Резкий запах выхлопов от гудящих двигателей самолёта, громкие команды, рёв двигателей подъезжающих тяжёлых грузовиков, толкотня у бортов и мелькающие афганки, ещё не выжженные под солнцем. Запрыгивая в машину, он чувствовал своё пружинистое тело, его радовала эта суматоха погрузки. Себя он уже видел героем, шагающим по своей деревенской улице с медалями на груди, отливающими ярким светом и с негромким, но приятным позвякиванием. Девки заглядываются на него, мужики степенно здороваются, предлагают папиросы, неспешно, но с подчёркнутым почтением ведут разговор, выпуская густые струи дыма. Ехал он в тряском грузовике и строил, мысленно строил свой карточный дом, тепло было в груди, а запахи чужой земли пьянили.

На первом же боевом задании они небольшим отрядом попали в засаду, его машина наскочила на фугас, кто погиб, кто был тяжело ранен, кто прятался за камни, кто поливал из автомата, всё слилось у него в единый комок событий. Он лежал у переднего колеса, оглушённый, и сквозь какую-то пелену видел выщербленную резину, погнутый бампер, горящий кусок бесформенного тела, ощущал запах сладковатого, но едкого дыма и солярки. Голова наполовину была погружена в мягкую, немного упругую пыль, взбитую колёсами проходящих машин. Верхний слой её прогрелся, и эта горячая пыль забивала уши, ноздри, глаза. Неожиданно из-за камней появились чужие люди в странных одеждах. Они, пригибаясь, шли к нему. Один, бородатый, с густыми бровями, на которых осела пыль, осклабился, увидев его открытые глаза, и с размаху ударил прикладом автомата. Всё растворилось во тьме, остались лишь прикосновения, странная тряска и тепло под спиной.

Очнулся ночью, перед глазами раскачивалось звёздное небо, почувствовал жёсткие верёвки, понял, что его привязали к какому-то животному и везут, куда — непонятно. С этой тяжёлой мыслью он вновь ушёл в темноту. Когда пришёл в себя, то первое, что увидел, — резкие солнечные лучи, пробивающиеся через забитое досками небольшое окно в кривой саманной стене. Он лежал на земляном полу, ныла голова, горели руки и ноги, губы пересохли, хотелось пить, попросил. Кто-то в углу зашевелился и по-русски сказал, что, слава богу, очнулся, а то местные не будут долго возиться с ним, выкинут в пропасть или в яму, где закидают камнями. Говоривший пододвинулся, и он увидел человека в изорванной гимнастёрке, с плоским лицом, бесцветными глазами, потрескавшимися губами. Неизвестный взял кувшин, вылил воду себе в руку, плеснул ему в лицо. Семён резко вздохнул и снова попросил попить, тот помог ему сесть и протянул глиняный кувшин, предупредив, чтобы он не торопился.

— А то заблюёшь всё, а нам тут жить, придётся дышать твоей гадостью, своей хватает, куда уж больше.

— Где я? — тяжело дыша, спросил Семён.

— В кишлаке, у пуштунов, названия я сам ещё не знаю, сижу здесь всего неделю. А до этого наш тут был, повесили уже как два дня, не хотел работать, всё норовил сбежать, вывели — и с концами. За ним и меня выволокли, бросили к его ногам под виселицей и что-то громко говорили, слов не понял, а смысл дошёл: что, мол, рванёшь в горы, всё равно поймаем. Их это места, каждый камень знают, так что не рыпайся. Вот я и притих. Работаю как проклятый за кусок грёбаной лепёшки и кувшин воды.

Понял Семён, что попал в плен, быть ему теперь рабом. Ребята иногда об этом говорили, но не верилось, и вот на тебе — угораздило. Рухнул его карточный дом, хоть из бумаги сделанный, но с грохотом, оглушившим его похлеще фугасного взрыва.

Больше года он таскал в кишлаке камни, месил глину с навозом и сеном, формовал глиняные кирпичи, строил кошары, дома, заборы. Трудно было в первое время, но через пару месяцев стал немного понимать их речь, вот тогда высокий пуштун с седой бородой предложил им принять их веру, а потом даже жениться, жить правоверной жизнью мусульманина и доброго пуштуна. Сосед по несчастьям после недолгих раздумий согласился, а Семён отказался, сказав, что веру не приучен менять, вроде бы не портянки. Пуштун усмехнулся, увёл соседа, а он лёг на сено в углу сарая и задумался, какая у него вера, то ли комсомольская, то ли та, бабушкина. Так и не понял, но решил ничего не менять, если уж таскать камни и месить навоз, то хоть с чистой совестью, а веру продашь, откуда совесть возьмётся, хоть и неясно, какая она у него.

Так и жил, отупело проводя долгие вечера, разминая ноющие мышцы ног и рук, перевязывая тряпьём мозоли. Несколько раз к нему приходил его сосед. Он уже был в пуштунской одежде, грубой шерсти, но добротной. Уговаривал Семёна, даже раз принёс мяса и козьего молока. Последний раз пришёл с юной женщиной, похвастался, что женился, механиком у них в кишлаке, в большом почёте. Опять стал уговаривать, но Семён молчал, отвернувшись от него. Женщина, пряча лицо за платком, робко положила у его ног чашку с рисом, кувшин молока и несколько свежих лепёшек. Больше он их не видел, а вот запах лепёшек долго его преследовал в беспокойных снах. Вот тогда он вновь стал строить свой новый карточный дом, перекладывая его робкими мечтами о возвращении с запахом лепёшек и их теплом.

Однажды его погрузили в видавший виды грузовичок, прежде завязав ему глаза, руки и ноги. Он перед этим подумал, что его хотят утопить за строптивость, но потом понял, что работал всегда исправно, не резон пуштунам пускать его в расход, наверное, на какие-то работы везут в ущелье. Как-то раз было такое, тогда он дня три таскал камни на источник, обкладывая его и укрепляя, но в этот раз ехали слишком долго. Пока не остановились у грохочущей реки, вернее, у небольшого речного порога, за которым был протянут навесной мост. Вот на мост его и повели, он уже не знал, что и думать, пока с него не сняли повязку и на другой стороне реки он не увидел своих, в выцветших гимнастёрках, в брониках, с автоматами. Семён ещё успел подумать, что это новые пленники, но удивился, почему при оружии. А когда его вытолкали вперёд, он увидел, как наши развязывают других пуштунов, и тогда понял — обмен пленными. Даже не сразу осознал происходящее, поэтому невольно потянулся за выходящими с моста пленными, но его остановили. Он услышал спокойный голос на чистом русском: