— Интересно, — задумчиво разглядывая открытку с неказистой розочкой в мутной бутылке, задался вопросом Георгий Илларионович, — прелести две или три?

— Может, она одна, но большая, — предположил Цитатник, — эдакая доярка-прелесть на сто пятьдесят килограммов.

— По вашим описаниям это не женщина, а настоящий банно-булочный комбинат. Решительно откормит, отпарит, поимеет и, заметьте, всё по последнему слову лженауки, — куражился Шансин, принюхиваясь к открытке.

— В этом мире всё может быть, особенно с нашим художником, — как-то обречённо согласился с ним полковник.

— Если дела обстоят именно так, как вы предполагаете, — засуетился Видлен, — то друга надо спасать. Тяжесть бытия, сытая праздность, сдобренная теплом обильного тела, может сломить творческую душу, пора наведаться в этот самый Засуньчак.

— Усуньчак, — поправил его Шансин, — это на Алтае. Года три назад я там был. Помню, пока ехали, меня очень удивило одно рекламное объявление в каком-то районном посёлке. Эдакое аляповато броское под крышей двухэтажного сарая «Натуральные женщины. Традиционное немецкое качество с Алтая». Первоначально мне показалось, что Алтай — это область Германии, где-то в Саксонии, потом подумал: почему женщины да ещё натуральные? Всё оказалось банально, это был секс-шоп и речь шла о каких-то латексных бабах, чисто органических.

— В таком случае наше решение верное, — полковник тяжело поднялся из-за стола, решительно опёрся кулаками о столешницу и, словно разглядывая карту будущего сражения, твёрдо заявил: — Поутру собираемся, поедем вчетвером, я, Видлен, Костя и… — он с сожалением старого мерина посмотрел на Тарабаркина и, вздохнув, добавил: — Куда ж без тебя.

— Могу не ехать, — обиделся Санька, — тоже мне важность. Хотя имейте в виду, раньше у меня там был филиал фирмы, так что я знаю все ключевые личности района.

— Не ерепенься, — строго оборвал его Илларионович, — тебя не построишь, совсем распустишься, а у меня не забалуешь. Сгребай шмотки, утром чтоб прибыл на чистом глазу, без выхлопа, причёсанный, выглаженный, выезжаем в пять.

— Когда?!

— Не рассуждать, дорога трудная, пока из нашего города вылезешь, да переберёшь все пробки, осатанеешь. Лучше пораньше встать и выскочить по холодку.

— С вышестоящими, а также старшими по званию не спорить! Устав внутренней службы, — гордо вздёрнулся Цитатник.

— Тебя это тоже касается, — загремел полковник, сдвинув брови. — Имейте в виду, от кого будет нести перегаром, не возьму, на трассе сейчас каждую собаку на выхлоп проверяют, могут даже в задницу трубку засунуть, в качестве новогоднего подарка, так чтоб и там всё без запахов!

— Последнее обстоятельство трудновыполнимо, а вдруг я капусты с молоком наемся, тогда не обессудьте! — принялся рассуждать Тарабаркин, хитро скалясь.

— Разговорчики в строю! Марш по домам, к отъезду быть готовыми! — полковника было не удержать, ему явно командирская вошь под шлею попала. Теперь выход один: беспрекословное подчинение.

Эта ночь была тревожной, сумбурной, поэтому почти все в преддверии предстоящего путешествия спали плохо. Георгий Илларионович, провертевшись в кровати с боку на бок, поднялся в два часа, сел у окна, закурил, разглядывая огни на крыше соседнего дома, да так и просидел до пяти утра, вспоминая прошлые годы. Его память давила как гидравлический пресс, не давая покоя телу, которое беспрестанно вздыхало, а бывший полковник будто сидел в стороне и наблюдал за этой странной картиной: он, пепельница и окно — романтика, едрить её в дышло.

Шансин с вечера углубился в статьи, а потом его возбуждённый мозг не мог утихомириться, скакал по научным проблемам, как колхозный козёл по капусте, которого кто-то по недосмотру запустил в огород.

У Цитатника, пока он ехал домой, внутри кто-то жалобно заскулил, заскрёбся, оцарапывая старые душевные раны. А когда он добрался до своей комнатушки, умылся и завалился в кровать, то тут нашло — можно сказать, накрыло — суетное беспокойство по поводу прочитанного в прошлые годы. Перебирая в уме цитаты, он сбился и никак не мог вспомнить, в каком томе полного собрания сочинений Ленина были такие строчки: «Все театры советую положить в гроб. Наркому просвещения надлежит заниматься не театром, а обучением грамоте». Знал точно, что это обращение к Луначарскому, но когда и где?

Вопрос его мучил долго и непрерывно, подобно червяку в яблоке выгрызал у него внутреннее спокойствие. С этой завязшей строчкой он задремал. И увидел во сне похоронную процессию, в гробу лежал Драперович в полосатой пижаме в обнимку с контрабасом. В первых рядах вышагивал он сам, Видлен Афанасьевич, держа громадный плакат, намалёванный на старой простыне. На ней кровавой краской было написано «Всех актёров в гроб!». За спиной кто-то шуршал газетой, сипло повторяя: «Ильичу ничего не говори, расстроится». Проснулся в поту от назойливого дребезжания будильника, но перед глазами ещё долго маячили красные буквы плаката и бледное синюшное лицо покойника.

Один лишь Тарабаркин, пришёл домой, принял пятьдесят на грудь, нарушая наставления бывшего полковника, и мгновенно заснул, только коснувшись ухом подушки. Но некая волна беспокойства, накрывшая его друзей, также не оставила Саньку в покое, сначала лёгким морским прибоем омыла его мозг, а потом разбушевалась. К нему пришёл сухопарый мужичонка в мятом поварском фартуке с буквами, сказал, что он есть указ о назначении его, Александра Тарабаркина, президентом России и всех прилежащих земель. И сразу же Санька услышал свой голос, какой-то чужой, но строгий, отеческий, с нотой назидания. Голос рождался во всех вещательных аппаратах от телевизоров до компьютеров и телефонов, отражаясь гулким эхом во всех унитазах страны.

— Повелеваю всем россиянам быть счастливыми! Правительству принять неотложные меры по выполнению майских указов, несчастных пороть без меры, регулярно и прилюдно. Осознавшим себя счастливыми давать талоны на отмену порки, а также прибавку к пенсии в размере ста рублей пожизненно.

За спиной зашкворчало радио, бодрый голос из динамиков сообщил, что министерство науки и высшего образования во исполнение весенних указов президента уже приступило к порке преподавателей и научных сотрудников в количестве четырёхсот штук в неделю, но это не предел, руководство различных университетов, академий, институтов берёт на себя повышенные обязательства. Передовики со спущенными штанами и задранными юбками уже встали в очередь на показательную порку, дабы собственным примером воодушевить студентов.

— Что за бардак!? — возмутился Тарабаркин, и сон с него слетел, как курица с насеста.

Санька вскочил, пощупал усы, сплюнул, и решил, что больше спать не будет. Потом понял: торопливыми решениями проблемы не решить. Тогда пошёл умываться, да и время было уже на излёте, пора вливаться в спасательную экспедицию. Драперович долго ждать не сможет, определённо сломается.

К пяти часам у дома Георгия Илларионовича рядом с его боевым запорожцем в кучку сбились три тени: одна из них курила, непрерывно бурча, другая бросала короткие реплики, похожие не послереволюционные лозунги, третья, сутулясь, молчала. Но как только открылись двери подъезда и оттуда в снопе света появился полковник, словно ожидаемое вышестоящее небесное явление Голливуда, тени ожили, обрели телесное.

— Что ж, — мрачно разглядывая друзей, произнёс Георгий Илларионович, — уже радует, что вовремя нарисовались. Надеюсь, тверёзые?

— Аки стёклышки, — бодро подхватил Тарабаркин, — но душа требует облегчения, сочувствия, а также тёплого слова, чтобы дорога была как кремлёвский ковёр.

— Разговорчики, — проговорил полковник, но как-то без надлежащей строгости, что сразу же привело к повышенному оживлению Тарабаркина.

Он встряхнулся, как петух на заборе, и пошёл в наступление, топорща свои прокуренные усы, как боевой таракан.

— Всемерно вас поддерживаю, но учитывая тяжёлую ситуацию, можно сказать почти фронтовую, а также предстоящие нелёгкие бои в долгой дороге, предлагаю вспомнить исторические аномалии и параллели.