Шансин предложил ей сесть у столика, поближе к окну, но она улыбнулась ему, попросила не беспокоиться, им не привыкать питаться на узлах да чемоданах. А когда Тарабаркину и Косте проводница принесла чай, равнодушно заявив, что никакой еды у них не предвидится, то женщина положила перед ними платок с варёными яйцами, а рядом свёрток с салом.

Шансин хотел отказаться, но она посмотрела на него, как старшая сестра, не принимающая никаких возражений. Плавность её движений зачаровывала, аккуратная, она с лёгкой усмешкой отчитывала детей, раскидывающих скорлупу по полу. С ними ехал молчаливый старик и мужчина, как потом выяснилось — сосед по дому, ведь жили они в барачных домах, которые строили железнодорожникам на каждом полустанке.

Тарабаркин съел яйцо, положил тонкий ломтик сала на хлеб и блаженно принялся пить чай, прикрывая глаза.

— Я тебя не узнаю, неужели неистощимый бунтарь сдулся? — с наигранной тревогой спросил Костя. — Может, тебе надо похмелиться?

— Не расстраивай меня. Видишь, я блаженствую? — Тарабаркин откинул голову на стенку купе и, отхлёбывая чай, смотрел в окно вагона. Поезд шёл медленно, с такой же неспешностью перестукивая колёсами на стыках. — Знаешь, учёный, — продолжил он, — я вот смотрю на этих людей, и меня переполняет радость. Ведь уметь жить так полно, наслаждаться каждым мгновением, мы, городские суматошные людишки, не можем. А послушай, какая речь, музыка! Поэтому оставь меня, не нарушай идиллию, может быть, на том свете тебе воздастся за это.

Костя ничего не сказал, также откинулся на стенку вагона, отхлебнул сладковатый чай, прикрыл глаза и со стаканом в руках задремал. На одном полустанке что-то изменилось вокруг, появилось нечто чужеродное, шумное, словно в ручей бросили кусок ржавой рельсы, замутив воду. В вагон садилась шумная компания молодёжи, похоже, студенты с какой-нибудь очередной практики. В основном были девчонки, парней Шансин насчитал всего двоих, один в круглых очочках тащил увесистую сумку. За ним шла высокая красивая девушка, властно указывающая ему, куда идти, где садиться, что делать. Второй парень — высокий красавец с вымученным лицом. Они заняли соседнее купе, откуда до этого вышла тихая компания односельчан, осталась лишь подслеповатая старушка, попивающая чай да колупающая яичко.

Студенты быстро освоились. Громко разговаривая, они потребовали всем чаю, достали свои пакетики с едой, свалили их на стол, приступили к еде. Над всеми доминировал парень-красавец, он нарочито громко рассказывал незатейливые истории из практики, обсуждал преподавателей пединститута, рассказывал о своих скромных подвигах. А когда он стал вещать о своём распорядке дня, а именно об утренней зарядке, то произошёл небольшой конфуз, свежей струёй влившей дремавшие силы в Тарабаркина.

— Чтобы быть всегда в форме, я делаю каждый день по две, а то и три зарядки. Хотя главную, конечно, утром. Для начала я бегу в душ, люблю, чтобы он был как можно попрохладней, а лучше ледяной.

— Ой, Вася как можно утром под ледяной водой стоять, — защебетала рядом сидящая девица. — Я умерла бы от страха только при одной мысли.

— Посмотри на меня, думаешь легко держать такую форму? — он сложил руку, показывая ей свой бицепс. — Нужно закалять себя с малых лет, а потом строго следовать распорядку, тогда можешь многого добиться. Так вот, утром я принимаю холоднющий душ, тонус сразу поднимается, аж до подбородка, тогда я выхожу на улицу, нужно обязательно пробежать не меньше пяти километров.

В это время подслеповатая бабушка дёрнулась, роняя чайную ложку, которой она колупалась в яйце, посмотрела маленькими бесцветными глазками на парня и сердобольно воскликнула:

— Чой-то ты, милок, с поднятым тонусом по улицам бегаешь? Так, не ровён час, и сломать не долго, уж потом девицы на тебя даже смотреть не будут. Поберёгся бы.

Девушки дружно прыснули от смеха, Тарабаркин подскочил петухом, мужики на соседних полках дружно хмыкнули, а женщины с интересом повернули головы в сторону рассказчика, вытягивая шеи, пытаясь разглядеть супермена. После этого случая парень замолчал и больше никого не беспокоил до самой Вологды.

— Вот, господин Шансин, такое может произойти только в вагонах общего назначения, — негромко заявил Тарабаркин. — И главное, ведь старушка от чистого сердца, она переживает за этого дубину. Представляешь, каково ей, ведь её воображение нарисовало картину, схожую с битвой Самсона с Галиафом, а если ей приснится молодой человек, бегущий по бульвару с поднятым тонусом, да упаси Боже.

Косте было благостно и весело, он не стал ему отвечать, лишние слова могли разрушить это чудное состояние. Под вечер они прибыли на вологодский вокзал, купили билеты и уже через час сидели в скором поезде, следующем далеко на восток нашей родины. Поездка прошла спокойно, без приключений, за единственным исключением. В Омске к ним подсели два молодых человека, изображавших крутых бизнесменов, а когда Тарабаркин завёл речь о выдающемся учёном, один из них, с сомнением рассматривая потёртый пиджачок Шансина, спросил, сколько он получает. Услышав цифру в районе пяти тысяч, они с уважением хмыкнули и забрались на верхние полки, причём не разуваясь, демонстрируя одинаковые ботинки из жёлтой кожи.

— Знаешь, Санька, — прошептал Костя, — мне показалось, они решили, что пять тысяч это не рубли, а доллары.

— Понятное дело, — усмехнулся Тарабаркин, — ведь общеизвестно, что великие русские умы только в долларах получают свою зарплату, зачем им размениваться на деревянные.

— Твой сарказм неуместен, а вот то, что я вернусь домой без гонорара, это печально, хотя часть я оставил домашним.

— Не дрейфь, у меня ещё осталась заначка, так и быть поделюсь.

— Вот ответь, почему мне после твоих слов пришли строчки стихотворения Николая Рубцова?

Почти всегда, когда свяжусь с тобой, я становлюсь похожим на вечернего зверя.

Тарабаркин не ответил, лишь вздохнул, посмотрел ему в глаза с какой-то робкой безнадёжностью.

Встреча Нового года прошла как обычно шумно, в суматохе, чревоугодии, словоблудии и пьянстве. Через неделю Драперович остро почувствовал своё сиротство, вселенскую брошенность, никчёмность существования, бескрайнюю незащищённость и возвышенное желание бродяжничать. Отчего впал в растерянность, апатию, равнодушие к окружающим, что породило страх близкой кончины. В довершение к этой картине в нём пробудились крепкие ростки одержимости.

Тогда он сказал себе, что он редкостная сволочь, посему решил с такой жизнью покончить раз и навсегда. Спешно сложил вещи в мешок, туда же засунул краски, мольберт, прихватил этюдник, початую бутылку столичной, кусок салями и ушёл искать скит для праведной жизни.

Друзья подумали, мол, очередная блажь творца, поболтается по знакомым, да вернётся, но через неделю забеспокоились, а когда по прошествии месяца Драперович так и не появился, решили подавать во всероссийский розыск. А пока собирались да рядили, кто пойдёт с заявлением в милицию, Тарабаркину пришла открытка из далёкого алтайского посёлка Усуньчак. В открытке коротко излагалось, что он, то есть Владимир Драперович, художник от Бога, философ от генерального секретаря, праведник от великой генетики, поселился в деревянном доме в центре посёлка районного значения, пишет картины гендерной направленности, безмерно блаженствует, наслаждаясь прелестями жизни.