Со временем нужная информация так и не проступила ни на одном из участков тела, а он прижился в отделении, стал незаменимым помощником в хозяйстве, спал в камере предварительного заключения, носил всем без исключения чай, утешал приходящих с заявлением о краже или посаженных незаконно, как они утверждали, и никто не знал, куда его деть.

Но в один прекрасный день, пришёл начальник и объявил, что его отправляют на пенсию, а заодно, поддав коленом под сухой зад, выкинули на улицу Юначёва, как завалявшийся мусор от прежних хозяев. Начальник вокзала пожалел его, пристроил у себя на задних складах сторожем. И в первую же ночь пришли тёмные люди с большим желанием сломать двери, замок, навесы, но Юначёв всполошился, уговаривая их этого не делать, и предложил им просто открыть двери, благо запасной ключ у него был. Наутро с этой же радостной улыбкой он рассказал обо всём пришедшим энкавэдэшникам, и те, безграмотные, озлобленные, поставили того сразу же к стенке, предварительно с усердием избив.

Перед стволами револьверов Фёдор стоял улыбаясь, выплёвывая сквозь прорехи от выбитых зубов извинения, чем окончательно расстроил верных слуг верховной власти. Вот так и закончился его земной путь, а уж как сложился небесный, не ведает никто, но местный комсомольский юродивый Никодим из подворотни за угольным хранилищем был убеждён, что того пристроил у себя святой Пётр, стоящий у врат небесных.

Хотя всё это выдумки и враки, но вот правда была в том, что вскорости нашли тех лихих ребят да постреляли, а потом оперов из НКВД порешили у того же склада. Тогда Никодим со значением заявил, это не случайное совпадение, а Божья кара, и добавил, мол, самое обидное в том, что Юначёв, добрая душа, убедил святого пропустить этих лиходеев в Царство Небесное, найдя что-то хорошее в их жизни…

А Фенька так и не вышла больше замуж, хоть и прижила ещё тройку разномастных девок, сестёр матери и будущих тёток Саньки Тарабаркина, а гуляла она с мужиками без огляду и с лихим озорством, вызывая всемерное осуждение и зависть.

Мать Тарабаркина, Тереза Юначёва, тоже была увлекающейся женщиной, отчего у неё постоянно водились мужчины, спиртное и тонкие чулки, но не чуралась и строгости, поэтому по первости пыталась соблюдать законность в отношениях с мужчинами. В результате одной из встреч у неё неожиданно появилась дочь Софа, что вызвало удивление матери и быстрое растворение отца в северных туманах. Вскоре появился отец Тарабаркина, правда неожиданно для себя, так как он был командировочным, решил помочь одной женщине, тащившей громадный рюкзак, как потом оказалось, полный образцов горных пород. В результате проявления самаритянской благодетели прохожего родился Тарабаркин.

После очередной экспедиции, по осени, с рюкзаком камней мать притащила его, подвязанного под ценным геологическим грузом вместе со спальником. На следующий год ей не удалось сбежать с геологической партией, надо было присматривать за детьми. Умерла её мать, бабушка Фенька, воспитывавшая девочку. Пришлось матери Терезе отправляться в законный отпуск по уходу.

К тому времени сестре стукнуло четыре года, а Саньке почти три месяца. С прохожим Тереза расписалась в местном райсовете, и он стал жить с ними на законных основаниях, но она обвиняла его во всех неурядицах, происходящих в доме, на работе, в городе и мире. Особенно её обижали его вопросы о наличии приготовленной еды.

Мужу сначала тихо и медленно, с расстановкой она выговаривала, что он не у себя на работе, где занимается чёрт знает чем, а ей приходится сидеть дома одной, воспитывать детей. И вообще ему не надо забывать, что живёт он не в своём доме. А на удивление и робкие возмущения мужа, её обиды сваливались на него, как старые трусы с абажура, тогда рождалась буря, с криками, ломанием мебели, разбиванием тарелок.

По малолетству Тарабаркин был уверен, что эти семейные бури были причиной наводнений в Америке и Китае, по-крайней мере в этом его убедил отец. Кстати, на этом Санькины познания географии закончились, хоть мать была геологом.

Через пять лет муж Терезы, отец Тарабаркина, окончательно разуверился в смысле жизни, отчего сбежал с юной бухгалтершей, а мать, рассовав детей по сёстрам, смылась в очередную экспедицию. Так Санька и прожил жизнь у своей тётки, изредка его привозили к другой тётке, чтобы он не отвыкал от своей сестры или вспоминал бы её. Это время для него было настоящей пыткой в прямом смысле. Оголтелая сеструха ради забавы измывалась над всем живым, что её окружало, и радовалась, когда появлялась новая душа в виде сопливого дохлика Саньки. Самое безобидное, что она выделывала с Санькой, это защемляла его пипиську бельевой прищепкой и заставляла петь гимн Советского Союза. С тех пор Санька не терпит ни гимны, ни оды, ни пафосные пожелания, а по утрам, если он забывал выключить радио, под гром гимна СССР у него чесалось в штанах и нестерпимо хотелось их обмочить. Большую часть школьных лет Тарабаркин прожил у тётки Веры Павловны, у неё было двое детей, девочка и мальчик, она любила их всех, в том числе и племянника, в котором души не чаяла.

В очередной год мерзостного запустения всей страны Тарабаркин начал работать у бывшего компаньона, выполняя самую тяжёлую работу по организации перевозок и приёму товаров, а попросту работал завхозом. В эти лихие девяностые на такой работе можно было не то чтобы сгореть, а попросту потерять жизнь. При строгом контроле за движением товара надо было иметь около себя как минимум двоих охранников, а то бравые грузчики могли, не долго думая, ограбить вагон, а лишних свидетелей отправить в канализационный люк для углублённой беседы с крысами. Поэтому после тяжёлой ночи, суматошного утра и, вдобавок, крикливого обеда, он наконец добрался до дома и сразу же завалился спать. От переутомления долго не мог уснуть, постоянно ворочался, стонал, давило грудь, хотелось курить или повеситься. Он крепился, настойчиво натягивая на себя одеяло, твёрдо решив, что не встанет. А когда стал засыпать, к нему явилась громадная кобра, коричневая, грубого покроя, как его драповое пальто, да ещё с мелкой ворсистостью. Змея нахально забралась на книжный шкаф, пофыркала, словно дворовый пёс в луже, подняла голову, раскачиваясь, зевая и поигрывая шустрым раздвоенным язычком. Санька глянул на это безобразие и решил, что не будет больше на неё смотреть, натянул одеяло на голову.

«Главное, чтобы ни одна часть моего тела не высовывалась», — лихорадочно подумал он. Кобра услышала его мысли и громко рассмеялась, гортанно, прикудахтывая соседкой по лестничной площадке, грудастой поварихой из офицерской столовой. Потом змея ухнула совой, сухо раскашлялась, и Тарабаркин провалился в канализационный колодец, бездонный с больничным привкусом. Перед глазами замелькали цветные камешки, вкрапленные в стенки, в воздухе запахло пылью, песочно скрипело и пощёлкивало, как в трансформаторной будке. Пока он не понял, что это и есть будка, а он не падает, а летает среди агрегатов, обожаемых электриками. И вот тогда сверху полетели тяжёлые слова, от них его придавило к бетонному шершавому полу, слова дребезжали над головой, предвещая нечто важное. «Нарекаю тебя Повелителем “Д”, наделяю немереной силой управлять владеющими полосатыми палками. Да будет так!»

Тарабаркина закрутило на месте, он даже успел подумать, что теперь пижаму точно придётся менять, но тут его сдавило, и он оказался в грязной бочке из-под мазута. Откуда-то полетели куриные перья, пух, а когда он услышал петушиный крик, то оказался на улице города, отфыркиваясь от пуха и перьев. Вокруг сновали такие же обезумевшие, фыркающие люди, облепленные перьями, взлохмаченные, они толкались, широко раскрывали рты, пытаясь кричать. Рядом высился неработающий светофор, за ним на перекрёстке сгрудились машины, каждая пыталась проехать, отчего возник громадный затор.

— Что за бардак?! — с возмущением забеспокоился Тарабаркин. — Где эти долбаные гаишники?

— Сейчас обед, строго по предписанию и распорядку внутреннего сгорания, — оповестил его голос сверху.