— Вот это да! — только и смог я произнести. — Тебе ещё осталось налить молока, и тогда ты будешь как настоящий ёжик.

— Глумк, — радостно донеслось из под железной жилетки Будильника.

— Хм, а заржаветь не боишься? — спросил я, на что не получил ответа.

Так и прошло наше лето, а к осени мне пришлось собираться и возвращаться в суету и бестолковость дымного города. Я хотел взять с собой Будильник, но он категорично заявил свой «глумк» против такой затеи, и я его так и оставил на столе. К тому времени он основательно оброс печенюшными единицами, прямо как настоящий ёжик, в иголках, правда молоко отказался пить.

Когда я уходил, то помахал ему рукой и на прощание сказал:

— Береги свои единицы, они очень уж будут привлекательны для мышей.

Будильник ответил мне короткой трелью и одним очень печальным «глумком».

— Что ж, — вздохнул я, — мне тоже будет тебя не хватать.

Степь — великая сила, подобно морю, бескрайнему, глубокому, где широкие волны густой травы разбиваются о края берёзовых, осиновых колков.

Степь жаркая, холодная, сухая, влажная, всегда хваткая, обладающая громадной жизненной силой, способной пробить любой заслон.

Степь, черпающая свои силы от солнца, от холодного мерцания звёзд, раскидывается ласковым зверем, неподвластная времени, непокорная, как своенравная кобылица, дышит ветром, её сила завораживает, она притягательна, пленительна. В степи рождаются свободолюбивые звери, вольные люди. Степняки задыхаются от сомкнутых крон деревьев, вянут в тени таёжных великанов, их глаза меркнут от белоснежных гор. Они знают цену чистой воде, свежему ветру, крепкому рукопожатию. Среди бескрайних степных просторов редкими гроздьями раскинуты людские поселения, мелкими крупицами виднеются округлые юрты пастухов. Степь пронизана дорогами — прямыми, как характер людей, живущих среди травяного имперского простора, людей открытых, великодушных, щедрых. Хотя и среди них иногда затирается мелкая трухлявость, выпадающая пыльными гнилистыми крошками из неспешного сильного потока.

Рабочий посёлок железнодорожников с маленькой станцией раскинулся в широком урочище, за холмистыми гривами, за которыми уже не встречались берёзовые колки, а властвовала большая степь. Куцые огороды упирались в склоны грив, на которых плотными кучками жался смешанный лесок, берёзово-осиновый с шерстистой примесью сосны. Редкие деревья, словно сторожевые, остались в степи, с широкой кроной, приземистые, с толстыми стволами. В распадках колючий кустарник сгрудился вокруг холодных родников. Но вытекающая вода из них быстро терялась в расширяющихся низинах, переходящих в равнину. Прогретые солнцем кустарники, трава и деревья рождали сочные запахи, замешанные на лёгком ветерке, лениво гуляющем среди растительности.

Никита, конопатый паренёк десяти лет от роду, с выжженной солнцем льняной копной волос, любил бродить среди распадков. Он всегда неспешно шёл, всматриваясь в траву, кусты, поглядывая на стволы деревьев, отмечая мелочи да мелочёвку: птиц, зверёнышей, насекомышей, цветы, травки. В этот раз он прошёл пару холмов, спустился в один знакомый распадок, где затаился тихим урчливым зверем чистый родник. Он присел на камень, снял консервную банку с обломка берёзы, зачерпнул студёной воды, сделал небольшой глоток, прикрыл глаза и задумался. Потом быстро достал из кармана сломанную веточку тимьяна, помял в руках, бросил в воду. Вкус её преобразился, заиграл оттенками, оставляя во рту свежее послевкусие.

Довольный Никита повертелся на камне, встал и с банкой в руке пошёл к одинокой сосне, стоящей чуть выше родника на склоне гривы. Солнце прогрело склон, насытив упругий воздух густым замесом запахов сосны и трав. Иногда со стороны степи пробивался ветерок, дышащий горячим, как собака после долгой погони за зайцем. Мальчик раскидал шишки, лёг на хрусткую бурую хвою, под голову положил руку. Сон пришёл быстро, накрыл его ватным войлоком, потянул в неведомое, где смешались время и реальность.

Просыпался Никита тягостно — нагрело, разморило, отяжелевшие веки поднимались с трудом, хотел ещё подремать, попытался повернуться на бок, но лёг на шишку. Отодвинулся и почувствовал, что на него кто-то смотрит. Осторожно поднял голову и увидел на рядом стоящем кусте акации варакушку. Белобровая птица с ярким синим фартучком под клювом, украшенным красным пятном, схожим со звездой с чёрной и белой каймой. Цвет фартучка живой, переливающийся радужными оттенками. Варакушка дёрнул хвостом, быстро повертел головой из стороны в сторону, бросил ворчливое «Варак, варак…» и со звонкой песней ринулся вверх, но тут же широко расправил крылья и хвост и спланировал в заросли таволги.

У Никиты на душе стало легко, празднично. В кустах полилась песня варакушки, красивая, с вычурными коленцами, звонкая, пронизывающая. Парень неторопливо приподнялся, сел, принялся стряхивать с рубашки хвоинки, но тут услышал возню, фырчание и поскуливание. Он перевалился, лёг и осторожно пополз к кустам, откуда доносились звуки. За раскидистой акацией, чуть поодаль Никита увидел лисью нору, рядом с ней возились четверо лисят, они трепали коричневую пёструю птицу — похоже, куропатку. Лисята, совсем маленькие, кувыркались, покусывали друг друга за уши, за пятки. Крупный схватил добычу и, отталкивая своих собратьев, побежал под куст караганы. Забавные, рыжеватые, с жёлтыми подпалинами, белой оторочкой на мордочке. Парнишка загляделся на играющих щенков и не заметил, как появилась лиса. Она села столбиком, застыла и пристально посмотрела в сторону Никиты, отчего ему стало как-то неловко, будто он подглядывал через замочную скважину за чужой жизнью. Он отполз от куста, поднялся и тихо зашагал в сторону дома.

День на редкость удался, было легко, свободно, он сорвал высокую полынь, снял листья и, размахивая пахучим прутом, запел. Когда Никита подходил к дому, пастухи уже гнали коров, овец, коз. Солнце завалилось на бок, окрашивая округу в ярко-красное, его лучи ломались в пыли, поднятой скотиной, скользили по спинам животных, мягко ложились на кучковатые садики, прикрывавшие белые дома.

Весь вечер Никита вспоминал взгляд лисицы, его переполняла гордость, он приобщился к некой тайне. Великая сила была в рыжем звере, нечто большое, глубокое. Подобное он чувствовал, когда мать смотрела на него, спокойно и в то же время с толикой тревоги, прятавшейся в мелких морщинах уголков глаз. От неё веяло теплом, безмятежностью, тихой уверенностью. Никита был очарован воспоминанием встречи, он лёг в кровать и не мог долго уснуть, а когда наконец глаза закрылись под тяжестью сна, к нему пришла лисица. Она всё так же сидела стройным столбиком, поглядывала на него одобрительно, с надеждой.

Проснулся он поздно, домашние уже ушли — кто на работу, кто поехал по делам. Никита наскоро перекусил холодным молоком со свежим хлебом и уже было собрался бежать к своей лисе, как в дом вошла бабушка. Она приехала утренним автобусом из шумного пыльного города. И хоть она часто навещала родных, но всё же это было событие. В хлопотах встречи Никита позабыл о лисе, помогал бабушке распаковывать тяжёлые сумки, поил чаем, потом по её требованию повёл в огород, к обеду пришла мама с фермы, и они, уже втроём, пообедали. Когда, разморённая дорогой и жарой, бабушка прилегла отдохнуть, а мама ушла к соседке-казашке на обычный их чай, мальчишка решил сбегать в степь.

«К вечеру успею вернуться, если не буду задерживаться», — решил он и выбежал на улицу. Но не успел он отойти от дома, как в конце улицы увидел кучку ребятишек, столпившихся вокруг соседа, корозубого Пахи. Он радостно ржал, раскрывая рот с пустотами среди кривых зубов. А те были настолько прокуренными едкой махрой, что казались ржавыми, так же выглядели болты на затонувшей платформе в пруду, где они таскали раков. Если Паха был трезв, то всегда рассержен, во хмелю некоторое время пребывал в радужном состоянии, но быстро вваливался в сопливо-плаксивое, жалуясь на уехавшего сына. Сейчас же Паха излучал на всю улицу восторг и довольство.