Коридор вагона был застелен застиранной дорожкой сомнительного цвета. От него тянуло кислой пылью, сажей. Под громыхание вагонной сцепки из купе стали выходить редкие пассажиры, помятые, недовольно сосредоточенные, заспанные, толкающие впереди себя громоздкие чемоданы. Неожиданно из третьего купе вывалился сутулый высокий парень, словно жердина на стоге, с чрезвычайно худыми руками, с истонченными длинными пальцами. Округлое лицо с крупным горбатым носом, пухлые губы и глаза, тёмные, испуганные. Он подошёл к Тарабаркину, одёрнул куцую курточку, расправил плечи, отчего выпрямился, стал ещё выше и костлявее, быстро облизал губы и заявил словно на посвящении в пионеры:

— Александр, я согласен.

— На что согласен? — покачивая непослушной головой, Шансин сонно спросил Тарабаркина.

— Я готов на всё! — юноша вибрировал как рояльная струна.

— Верное решение, юноша! — сощурился на него Санька, театрально выкидывая слова, как площадные лозунги. — Вы никогда не пожалеете о своём решении, мало того, будете с трепетной благодарностью вспоминать эту минуту, самую счастливую в вашей жизни! Можно смело сказать — сейчас у вас переломный момент, вы встали у порога новых возможностей!

— Что я сейчас должен делать, нужно ли подписывать бумаги?

— Вашего устного согласия уже достаточно. Имейте в виду, — Тарабаркин многозначительно постучал себя по груди, — мы без аппаратуры не ходим. Всё уже зафиксировано. Мало того, ваше согласие уже передано по прямой связи в центр. Осталось лишь ждать, думаю, недолго, скоро на вас выйдут нужные люди.

— Я тяжело переношу неопределённость, — разволновался юноша, переминаясь с ноги на ногу, — у меня может начаться приступ астмы.

— Вы уже вышли на другую дорогу, незачем тревожиться, всё свершилось. В настоящий момент для вас главное — выиграть олимпиаду в Москве. Пусть это будет первым вашим заданием, пора делать свою жизнь, пора строить реальную карьеру.

— Слушаюсь! — парень побледнел, взял под козырёк, а когда мимо него проходил Шансин, то долговязый шепнул ему, что безумно счастлив встретиться с таким светилом и надеется на дальнейшую совместную работу. Костя от таких слов остолбенел, но Тарабаркин его вытолкал из вагона, а пройдя немного по перрону, спросил:

— Ты, правда, ничего не помнишь?

— А что я должен помнить? Вокруг нас была такая карусель, что у меня даже косоглазие начало развиваться.

— Так мы же его в Моссад завербовали. Знаешь такую разведку?

— Израильская… — Костя вновь остановился, уронил чемодан, ему захотелось то ли пить, то ли писать.

— Верно, она самая, — на Тарабаркина вновь нахлынуло бурливое настроение. — Ах, да, как ты мог запомнить, если участвовал в вербовке пассивно.

— Как участвовал? — У Кости зарябило в глазах.

— Ты его поправлял, будучи в невменяемом состоянии. Наш юноша из тюменского мединститута едет на общесоюзную олимпиаду аспирантов. Сам из семьи потомственных врачей. Кстати, его прадедушка отмазывал революционеров от службы в армии, выдавая медицинские справки о непригодности. Думаю, поступал так не из идейных соображений, а за приличную мзду, за что потом был репрессирован. Но это второстепенные детали, процесс вербовки начался после того, как наше дарование слегка перепило и стало выдавать перлы из биохимии, а ты его поправлял, хоть и был в состоянии покойника с незначительными признаками жизни.

— Тогда как я мог его поправлять?

— Не знаю, но получалось эффектно. Мне особенно понравилось твоё ворчание по поводу простых гландинов. Не знаю что это такое — наверное, особый сорт глистов, коих ты обожаешь.

— Простогландины, балбес.

— Вот-вот, ты ему что-то в таком же тоне выдал, причём не переворачиваясь, лёжа на животе, уткнувшись в подушку, а твои слова выходили из нутра тела, как лава из солидного вулкана, отчего приобретали невероятную весомость в глазах юноши. Мне оставалось только подхватить твою речь, приперчить твоей значимостью в мировой науке, а заодно в политике, потом добавить как бы невзначай, что твоя миссия, как резидента израильской разведки — вербовка талантливой молодёжи. Мол, ты велел мне с ним, то бишь с аспирантом из мединститута, поговорить. Как видишь, результат положительный, вербовка прошла удачно.

— Доведёшь ты меня до казённого дома с вывеской «КГБ», — Шансин в сердцах пнул пивную банку.

— С этим пока повременим, — рассмеялся Тарабаркин. — Для начала поработаем с их конкурентами.

Серая глыба вокзала была слабо освещена, отчего казалась порождением жуткого монстра, хлопая дверьми пожирающего неровный поток приезжих, но тут же отрыгивающей другой, встречный — отъезжающих, стремящихся занять тёплое место в душном вагоне остановившихся поездов. На привокзальной площади, изрядно засыпанной мусором смешанным с грязным снегом, повисла серая скука и топталась жадная стая таксистов. Они старались жаться к киоскам, торгующими свинячьей газетной продукцией, водкой, пивом, скудной стряпнёй, от запаха которой Шансина замутило. К ним, по крысиному сгорбившись, плотной кучкой, устремились таксисты, одетые в флисовые штаны, в широких меховых кепках и синтетических спортивных куртках.

«Странная у них униформа?» — подумал Костя.

Глядя на суровые лица водителей, он не мог понять, кто они, сутенёры, бандиты, карманники, или всё-таки таксисты. Хотя в настоящее время нередко попадались экземпляры, совмещавшие в одном лице всё перечисленное.

— Нам надо в Экспоцентр, — заявил Тарабаркин, чем вызвал скупое смущение среди водительской братии. Они стали наперебой интересоваться, где это.

— Вы меня спрашиваете?! — взвизгнул Санька. — Кто должен знать свой город аки «Отче наш»?!

— Не пыли, пальцы не гни, — ответил один из них, с выбитыми передними зубами. Говорил он почти так же, как Тарабаркин, с лёгкой шепелявостью. Но если у Саньки это выглядело достаточно добродушно, то у верзилы каждая фраза была как заржавелая рельса, того и гляди по башке прилетит. — Говори конкретно, куда везти, — продолжал детина. — Или отправим в секс-прогулку.

Тогда Санька вытащил из-за пазухи мятый буклет с рекламой выставки, сунул таксисту в руки.

— Читай, если не разучился.

— Смотрю, ты у нас больно грамотный, — таксист нехотя взял буклет, подержал его в руке, словно взвешивая, развернул, пытаясь прочитать, потом подошёл к столбу с фонарём.

Вокруг него плотным кольцом столпились остальные. Наконец они разобрали, где находится Экспо-центр, и один из них, мелкий, шустрый согласился довезти, но назвал космическую цену.

Костя уже собирался послать этого фрукта по грибы в лес, как Тарабаркин согласился, и они полезли в жёлтую «Волгу» с проваленными седушками, пропахшими старой селёдкой, замешанной на дешёвой китайской отдушке. До центра доехали без приключений, но слишком рано, пришлось заглянуть в захудалую кафешку. За пластиковым столом на шатких стульях они поглощали дешёвый кофе и холодные чебуреки, пахнущие одеждой старьёвщика.

— Знаешь Тарабаркин, — морщась, сказал Костя, после того как откусил от этого кулинарного чуда кусок, — мне данное блюдо напомнило вывеску магазинов в одном мелком казахстанском городишке. Тогда я сразу не разобрал, что к чему, поэтому изрядно изумился. На одной из вывесок было написано мясо на второй секонд-хенд, созданы были эти произведения одной рукой на одном полотнище, поэтому читались как одно-единое. Я от нетерпения и с замиранием сердца решил узнать, совпадает ли моё представление о мясе секонд-хенд с тем, чем они торгуют.

— Ну и как, совпало? — Тарабаркин внимательно слушал Костю.

— Почти, — Костя брезгливо кинул кусок чебурека на кусок газеты, заменявшего тарелки.

— Не понял, поясни.

— Там было два магазина в тесной комнате, с одной стороны продавали ношеную одежду, с другой — мясо. Одно было старое, другое мерзкое, а запахи так перемешались, что приобретая мясо, покупатель заодно получал букет запахов от одежды, пропитанной сотнями хозяев.