Оставалось найти покупателя — как оказалось, задача не из простых. Желающих купить редкий товар в городе не было, мало того — основные потребители были за бугром. Тарабаркин загрустил, но тут наткнулся на объявление, что в Нижнем Новгороде, который ещё совсем недавно слыл Горьким, открывается общероссийская ярмарка. Уж там он точно сможет найти нужных людей!

Тарабаркин решил срочно ехать. Одному было несподручно, да и спец нужен под рукой, а то в эти лихорадочные девяностые могли легко обмануть, поэтому взял с собой Шансина.

Тот долго ерепенился, бычился, рассказывал занимательные истории про новые опыты с червяками, но, когда узнал величину гонорара, согласился. В этот же вечер они спешно погрузились в скорый московский и полетели в сторону заветного города.

Но Тарабаркин слетел с привязи, споил несколько вагонов. Он был щедр, деньги из него лились, как вода из кувшина, под непрерывные рассказы, что он везёт новое светило науки в славный Нижний и что это светило может озарить жизненную дорогу, ведущую к деньгам, карьере, второй молодости. Последнее обстоятельстве сыграло особую роль, две проводницы, которым было далеко за сорок, прониклись речами Тарабаркина, отсадили всех лишних из купе.

— У этого парня, — беспрерывно вещал Тарабаркин женщинам, по-тараканьи топорща свои прокуренные усы и разливая дорогой ликёр в немытые стаканы, — есть такие мази, такие таблетки силы неимоверной, всё по последнему слову науки. Вот мазнёт вам сосок одним только пальцем… — Санька показывал свой палец, направленный на грудь женщин, от чего они замирали. — И на следующий день глянете, а у вас уже грудь обновилась, двадцатилетние будут так завидовать, что описаются. А если таблетку даст, то с каждой по пятерику слетает, в качестве досрочного освобождения от бремени старости, а после лечебного курса будете выглядеть юными девами. Тогда прямая вам дорога на подиум, да на страницы модных глянцевых журналов, что продаются на берлинской барахолке, которая прямо за Бранденбургскими воротами.

Шансин потом долго пытался узнать у Саньки, что за барахолка в Берлине, но так и не получил вразумительного ответа.

Вот сейчас сидит Тарабаркин, свесив ноги с полки, трясёт головой, пытаясь скинуть алкогольную хмарь, но ничего не выходило, лишь стук в голове. Тогда решил он пойти к проводницам, искать излечение, а заодно утешение мятущейся душе.

Под шум колёс да стремительно проносящиеся тени за окном, Санька вновь разливал ликёр, слушая унылые откровения выпивших проводниц о своих непутёвых мужиках, потерянных детях, растраченных годах, пассажирах, которые редкие жлобы да сволочи. Слушал и не мог оторваться от тоски, захлестнувшей его, сдавливало голову, ломило в пояснице.

Давно с ним такого не было. Хотелось выть, рвать на себе одежду, надеясь получить прощение за прежние потери, пустяшные начинания, попусту раскиданные по годам и городам. Неожиданно силы его покинули, он уткнулся одной из женщин в плечо и уснул.

Сон его захлестнул столь необычный, что Тарабаркин даже во сне удивился. А привиделась ему американская подводная лодка, собранная из стеклянных блоков, схожих с деталями детского конструктора. В воде швы сливались, отчего она казалась цельно-литой, прозрачной, оголяя свои внутренности вместе с экипажем.

Командиром этой подлодки служила мулатка, почему-то в куцей звёздно-полосатой юбке. Длинноногая красавица, обесцвеченная, с короткой стрижкой, была не в меру строга, требовательна, особенно жёстко разбирала случаи с драками. Её отсвечивающее бельё сводило с ума не только матросов с офицерами, но и корабельного кота, срывавшегося на предвесенний вой. А главный моторист, невозмутимый негр, философ, определил, что у неё в любовниках ходит кок, этакая жирная скотина — и что она в нём нашла?

Поэтому, в зависимости от цвета трусиков, которые негр завсегда видел, хлопоча около двигателя, он определял, чем их будут кормить на обед. В этот день бирюзовый оттенок исподнего капитанши обещал русское морское блюдо — спагетти по-флотски.

На этой подлодке Тарабаркин служил старшим матросом, и сейчас они зашли в мутные воды Москвы-реки, где должны были, по идее штатовских ястребов, рассыпаться на мелкие кубики, дабы устрашить русских своими возможностями и решительностью.

«Мы им устроим второй Дрезден с Хиросимой, они ответят нам за Вьетнам и Карибский кризис! Заодно забросим кучу диверсантов, пусть знают наших!» — так сказал пятизвёздный адмирал флота.

Звёзды на погонах Тарабаркину напоминали этикетку с армянского коньяка, который любил его тесть, правда, цвет фона был другой. Когда была дана команда раствориться, Тарабаркин с пластиковым пакетом в зубах, где лежал фальшивый паспорт и талоны на обед в столовую, нырнул в холодную воду, замахал руками, задёргал ногами, боясь лишнего хлебануть, и вынырнул посреди холодной столичной реки.

Сверху басовито кто-то сказал на чистом русском:

— Дывись, Мыкола, ще один придурок! — Тарабаркин увидел конопатого детину с палкой в руках, к которой была привязана леска с ярким поплавком.

— Эх, говорил тебе, не наливай по полной, — вздохнул рядом стоящий коротышка с такой же палкой, перевязанный женской шалью, — теперь черти маячат перед глазами, забыл, что я ещё из запоя не вышел. Точно знаю, что видения могут материализоваться. Вот попомни, огребёмся мы с этими утопленниками.

— Який же вин потопельник? — хохотнул детина, протягивая удочку Тарабаркину. — Живой, спритний. Чипляйся, вража морда.

Когда Саньку вытянули на бетонированный берег, коротышка сокрушаясь, протянул ему стакан с мутной водкой.

— Пей, американская падла, а то ещё простудишься, — сказал он, пряча одну руку подмышкой. Синюшные пальцы на стакане были украшены округлыми грязными ногтями.

— С чего ты решил, что я американец? — стуча зубами, спросил Тарабаркин почему-то с жутким английским акцентом.

— Так у тебя на тельнике этикетка с нью-йоркского магазина. Оторвал бы ради приличия, а то лох-лохом.

— «Лох» — кто это? — подумал Санька, просыпаясь, и увидел перед собой конопатую рожу с маленькими поросячьими глазками, цепкими, как уличный репей.

Сверху кто-то просипел:

— Так это наш лох?

— Нет, — скупо ответила рожа, — не наш, хоть и лох.

— Тогда валим отседова, — показался владелец сиплого голоса, странный жлобина без шеи, бритая голова утоплена в плечи, с короткими порванными ушами.

«Как у боевого бультерьера», — подумал Тарабаркин, когда они ушли.

В углу рядом с дверью тряслась проводница. Она прикрывалась связкой ключей, без рубашки, в белёсом бюстгальтере, и дрожащими синюшными губами громко шептала. В глазах стоял такой страх, что у Саньки по спине побежали мурашки.

— Шёл бы ты к себе, а то невзначай зарежут, а по пути меня прихватят. Молода я ещё, чтобы помирать с придурками, пожить хотца, — всхлипывала она.

— Так живи, мать, я тебе не помеха, — Тарабаркин с трудом поднялся с полки.

В это время к ним заглянула вторая проводница.

— О, малахольный кавалер проснулся, через десять минут ваша станция, пора шмотки собирать, — В руках у неё было мокрое полотенце, которым она вытирала лицо, а заодно ручки в купе.

Тарабаркин молча качнул головой, наконец поднялся, чмокнул её в сырую щеку и потащился в купе. По пути он сунул руку в карман, нащупал там пластиковый пакет с паспортом на имя Усольцева Даниила Петровича, но с фотографией Александра Тарабаркина в тельняшке.

— Вот блин, сон в руку, — рассматривая паспорт, проговорил Санька. — Хм, надо же было этим идиотам заплывать в Москва-реку, тоже мне диверсанты хреновы.

В купе он попытался поднять Шансина, но тот мычал, брыкался, зарываясь в подушки. Тогда Тарабаркин тряханул это барахтающееся тело и гаркнул в ухо:

— Вставай, тень отца Гамлета, мы прибыли к славному Новгороду, который есть Нижний.

На лице Кости проступило некое подобие мыслительной деятельности, глаза забегали, но потом остановились. Он поднялся, сел, раскачиваясь, охая, растирая лицо, принялся одеваться.