— Причём тут чебуреки? — Санька откусил приличный кусок, шумно отпил кофе из пластикового стаканчика.

— Притом, что, мне кажется, они уже побывали в желудке и наверняка не в одном.

— Какие гадости в тебе рождаются с похмелья, — передёрнулся Тарабаркин, — злой ты, а ещё носишь гордое имя российского учёного.

— Звание учёного у нас в стране затёрли до омерзения. Сейчас оно звучит, как клеймо изгоя.

— Не буду с тобой спорить. Кажется выставку открыли, пошли, страдалец.

На выставке они нашли организаторов, зарегистрировались, стали просить помочь с гостиницей. И, как на грех, оказалось, что в городе сплошь проходят мероприятия по разным причинам и без, поэтому с жильём проблемы. С большим трудом их определили в «Дом колхозника». Звучало романтично, хоть и несколько неопределённо. Потоптавшись по выставке, они поняли, что приехали зря, таких продавцов с товаром было до самой маковки, а вот с покупателями — проблемы, ни одного. Костя сразу сник, пояснив Тарабаркину, что тот вложил свои средства не в тот товар.

— Нужно было купить вагон водки, на сдачу сексапильных девушек для раздачи тестеров, — сокрушался он, на что Санька лишь усмехался, снисходительно поучая:

— Пристроим, не впервой, сейчас едем в гостиницу, завтра отбудем из славного Новгорода. Хотя можно денёк-другой задержаться, мне городишко нравится.

— Ничего себе городишко, миллионник, почти Новосибирск. Но меня одолевают тревожные предчувствия. Добром это не кончится. Может, сегодня же вечером уедем?

— Не дури, нам пора к колхозникам, посмотрим на их быт, приобщимся к земле, к тёплым коровкам, ласковым дояркам.

— Чует моё сердце, умрёшь ты не своей смертью, а при заплыве среди чужих подушек.

— Заманчивый вариант, согласен, но только проследи, чтобы на моём могильном камне было выбито: «Погиб смертью храбрых».

— Ага, и допишу, что захлебнулся дешёвыми духами в крепких объятиях.

На разбитом жигулёнке-копейке, пойманном на улице, они живо доехали до гостиницы. Перед ними было полубревенчатое здание, то есть снизу сложенное из кирпичей, а верхние пару этажей из брёвен. Деревянное короткое крыльцо, на пружинах крепилась перекошенная дверь. Она была массивной, как основы социализма, скрипучая, постоянно заедающая.

— Знаешь, Костя, — обратился к Шансину Тарабаркин, с интересом разглядывая здание, — мне кажется, что созидатели пропили кирпичи, когда строили эту богадельню.

— Всё может быть, скорее всего, здесь проступает твёрдая воровская рука снабженцев или руководства стройки. Наверное, они объяснили проверяющим, что дом для служителей серпа, должен обязательно иметь деревянные конструкции.

— Стало быть, жить нам в доме архитектурного направления арт-кантри, — Тарабаркин дёрнул дверь, и они оказались в тесном холле, где за высокой стойкой под настольной лампой разработки Родченко сидела уставшая злая женщина. Она тупо перекладывала бумажки из одной стопки в другую, шевелила губами, то ли считая листы, то ли проклиная работу. Услышав подошедших, она, даже не подняв головы, бросила короткую реплику:

— Мест нет, водки нет, есть только девки.

— А с девками дают номера? — радостно скалясь, облокотился на стойку Тарабаркин, выставляя свою куцую бородку вперёд и снимая шапку.

— Можно, только дорого.

— Мы согласны, цены нас не пугают, не такое видели, — Санька вытащил бумажку с направлением от администрации выставки, подал несговорчивой администраторши.

— Хм, так у вас распределение? — нахмурилась она, пододвинула к себе громадную книгу, начала в ней рыться. — Есть только шестиместные номера, но и там свободные места надо ещё поискать.

— Берём весь номер, — Тарабаркин уронил крупную купюру на стол перед женщиной, та молниеносно её смела. Косте почудилось, что у этой женщины вместо руки змея, похоже, кобра, такой выверенный точный бросок, и жертва, то есть купюра, схвачена.

— Надеюсь, хватит? — Тарабаркин кинул ещё одну купюру, отчего лицо женщины просветлело, перед ней озарился как минимум залитый солнцем путь к коммунизму. — Только к нам никого не подселять.

— Хорошие вы люди, — с чувством сказала она, — откуда будете?

— Из Сибири.

— Понятно, чалдоны стало быть, сразу видно не на жиденькой водице замешаны в отличие от столичных, — она была намного моложе, чем первоначально показалось. Каштановые густые волосы, мягкие черты лица, светлые глаза, отливающие то синим, то зелёным. От такого вида у Тарабаркина усы полезли вверх, поэтому Костя потянул его за рукав.

— Саша, сначала надо устроиться, а потом можно погружаться во всякие романтические глупости.

— Видите, какой у меня строгий соглядатай. И почему я его держу в партнёрах по бизнесу? Не пойму.

— Во как! — удивился Шансин.

Теперь оказывается они бизнесмены, но не успел он ничего возразить, как Тарабаркин легко двинулся в сторону номера, на прощание выразительно посмотрев на администраторшу и до неприличия вздёрнув брови. От чего она покраснела, широко улыбнулась, откинувшись на спинку кресла.

Второй этаж, где находился их номер, оказался длинным широким коридором с провалившимся местами полом, видимо не выдержавшим тяжёлой поступи суровых колхозников. У Кости сразу возникло устойчивое подозрение, что стены гостиницы красили ещё в первые годы после революции, краска давно стёрлась, оголяя причудливый древесный узор.

Когда они пытались засунуть ключ в разбитую замочную скважину, то из соседнего номера вышли две девушки в узких трусиках и ажурных меховых тапочках. Они шли спокойно, по-деловому обсуждая какие-то бытовые мелочи. От такой картины Костя с Санькой замерли, словно суслики у дороги, с интересом разглядывая полуголых. У одной грудь была небольшая, но округлая, богато засыпанная родинками, у другой немного бесформенная, но с дерзко вздёрнутыми большими сосками. Девушки даже не посмотрели на опешивших мужчин, а, продолжая беспечно беседовать, прошли в конец коридора, где свернули за угол.

— Неожиданный поворот истории, — чуть не захлебнулся словами Тарабаркин. — Костя, ущипни меня, может, мне это снится?

— Нет, — Шансин пришёл в себя и ткнул Саньку чемоданом, — давай скреби копытами, а то будем стоять на пороге до второго пришествия.

— Ты уверен, оно будет? — Тарабаркин попытался повернуть ключ. — Тогда я готов у дверей устроить пост наблюдения.

— Незачем, — Костя снова толкнул его чемоданом, — достаточно одной зелёной купюры и тебе приведут с десяток таких объектов для наблюдения. При дополнительной оплате даже бинокль подгонят.

— Мне тут определённо нравится, — бодро заявил Санька, наконец с трудом провернув ключ.

Войдя в обшарпанный шестиместный номер, Шансин загрустил, но Тарабаркину понравился простор, свежий воздух, постоянно проникающий через неплотно прикрытые окна.

— Расслабься, наслаждайся романтикой прошлого.

— Поясни.

— Мне номер напоминает общагу в колхозном амбаре, помнишь, где мы жили во время первой практики?

— Помню, — Костя мрачно бросил чемодан, устало сел на кровать.

— Приобщение к молодости всегда бодрит, а вот от тебя несёт стариковской прелостью, скукой и тоской.

— Согласен, теперь давай поспим чуток, потом ты отведёшь меня в ресторан, где я с наслаждением набью своё брюхо местными деликатесами. Надеюсь, мы сможем найти ресторан, не похожий на это чудо под гордым именем гостиница?

— Можешь не сомневаться, все лучшие заведения будут у твоих ног.

— Мы уже попали в лучшее заведение, — Костя уныло посмотрел на стены номера, побеленные непонятно в каком году. — Главное, богатый выбор, шесть коек, выбирай по вкусу, со скрипом, с проваленной сеткой, фигурной спинкой.

Он поочередно садился то на одну, то на другую, но Тарабаркин был весел, неутомим, а в предвкушении ресторана несколько возбуждён.

— Хватит трындеть, бросай шмотки, ложись спать. Я сейчас закажу себе прекрасный сон про деликатесы ресторана-премиум.