— Ой, не мути, — полковник развернулся, посмотрел на сумасшедших, положил руку на плечо Наполеону и улыбнулся. — Хорошие вы ребята. Солдаты из вас выйдут отличные, да вот только я приустал, надо мне в отпуск. Слышали, что командование велело? Пора ехать.

Среди больных зароптали, кто-то заплакал, а Сталин сердито поставил ему на вид:

— Конечно, надо выполнять волю партии, но про народ тоже не стоит забывать, приезжайте к нам почаще, учения нужно проводить с личным составом, помните, как говорил классик российской военной науки? «Тяжело в учении, легко в бою». А забудете, Лаврентия пришлю.

— Не стоит, — полковник шагнул к больному и пожал ему руку.

— Как вас забудешь, ведь у нас планов громадьё, — возбудился старик Видлен.

Сумасшедшие кинулись к ним, горячо жали руки, кто-то лез обниматься, кто-то пытался обслюнявить полковника.

— В любом бездумном ликовании толпы умирают великие идеи, — всхлипывал Цитатник.

Неожиданно появился больной по кличке Диоген, он был в соломе, порванных штанах, заросший, в шевелюре торчали голубиные перья. Диоген посмотрел на полковника чистыми глазами, протянул тряпицу, в которой было что-то завёрнуто.

— Возьми, командир, — хрипло сказал он, — на счастье, это перья ангела, сегодня они прилетали на чердак.

— Спасибо, друг, но на что они мне, когда вокруг друзья, а с ними мне всегда будет удача, — полковник хлопнул Диогена по плечу.

— Я возьму, — протянул руку Тарабаркин, — мне удача позарез нужна.

Сумасшедший с опаской посмотрел на Санькину руку, прижал тряпицу к груди, поглядывая на Илларионыча.

— Не робей, философ, — засмеялся полковник, — он из своих. Дари, ему всё на пользу.

После удара молнией в область поясницы на Тарабаркина снизошло великое просветление, то есть способность видеть скрытое и непознаваемое. Первоначально это вызвало бурное смещение в его робкой душе, преображённое в тёмные силуэты, скользящие по пустынным улицам ночного города, куда его постоянно тянуло. Потом он увидел следы пролетающих птиц. Ему, как и всем обычным людям, казалось, что летящая птица никогда не оставляет след в воздухе, а тут вам такой подарок, да ещё с изысками.

Тогда он пошёл в лесную чащу за окраину города, побродить среди деревьев и кустарников, пугая птиц и влюблённые парочки. Последние его не сильно интересовали, а вот к птицами он пристально приглядывался, пока не убедился, что в самом деле видит их воздушные следы, но его до глубины души потряс не этот факт, а то, что следы оказались невероятной сложности, изящности, да ещё и трёхмерные.

Последнее обстоятельство ввело его в некоторое состояние падающего камня, отчего он уселся у края пруда и впал в глубокую задумчивость. Через час неподвижного состояния он ощутил в теле окаменелость, а сквозь воду, у самого дна разглядел водяного. Тот грустно смотрел на него, потом подмигнул и степенно поплыл на другой край.

Не успел Санька удивиться, как заприметил легко скользящие тени, а чуть повыше увидел их хозяев, это были русалки. Они вертелись, показывая ему свои прелести, и страстно зазывали к себе.

Тарабаркин очнулся, потряс головой, с зубным скрипом поднялся, но бесстыжие русалки не уплыли, а наоборот высунулись по пояс из воды, теребя друг друга за соски грудей.

Мимо проходила стиснутая в объятьях очередная влюблённая парочка, воркуя и чмокаясь. Тарабаркин попытался обратиться к ним, чтобы они подтвердили увиденное, но на его слова, мол, посмотрите какое бесстыдство эти паскуды развели, девушка ответила ему, что он старый дурак, а парень пообещал, если тот ещё раз будет за ними подглядывать, особенно в кустах, то он ему отобьёт не только гляделки. Санька, ничего не поняв, лишь взмахнул руками, чем развеселил русалок.

От отчаяния он быстро зашагал по тропинке.

На опушке вышел к крайнему дому железнодорожного посёлка. У старого забора на полусгнившей скамейке сидел щербатый мужик в фуфайке, плевался шелухой семечек, смотрел в небо, задирая массивный небритый подбородок, изредка посвистывая.

Санька поднял голову и увидел вверху кружащихся голубей. Они слажено нарезали круги, некоторые периодически переворачивались в полёте, другие вырисовывали замысловатые петли. От увиденного Санька обомлел, небо было покрыто таким фантастическим орнаментом, невероятной сложности и безмерной гармоничности.

— Нравится? — не поворачивая головы спросил мужик. — Мои, бабочки, да уже кружат добрый час, сам любуюсь. Присоединяйся, всё равно в ногах правды нет, да и ниже тоже.

Он подвинулся, освобождая место на лавке, протянул ему кулёк с семечками, но Санька бодливо мотнул головой, боясь оторваться от неба.

— Восхитительно, — прошептал он, — такой рисунок, шедевр.

— Вот и я говорю, смотрите, редкая красивость, а всякая зараза грит, что я опять зенки залил, да отлыниваю, — сплюнул голубятник и добавил: — А рисуют они на загляденье справно, как завитушки на персиянских коврах, природная чистота, причуды без разбавлений. Эх, жисть её в коромысло, ежели бы не голуби, ушёл бы, не знаю куда, но ушёл бы, может даже на край света или в народ, босиком, как Лев Николаевич.

— Я, как погляжу, — издалека начал Тарабаркин, — ты хорошо разбираешься в птицах, а можешь по перьям сказать, что за птаха?

— Смотреть надоть, — затянулся голубятник и выпустил густую струю дыма с невозмутимостью станционного паровоза.

Санька сунул руку во внутренний карман куртки, достал тряпицу, в которую завернул подарок умалишённого Диогена, протянул мужику. Тот перекинул цигарку в другой угол рта, нахмурился, аккуратно развернул тряпицу, вскинул брови, увидев кучку пепла, но подумав немного, важно проговорил:

— Похоже, перья были ангельскими, видишь, пепел серебром отливает. Свезло тебе парнишка, ежели они в труху превратились. Стало быть, тебя от беды сберегли.

— В меня молния шибанула, — тихо проговорил ошарашенный Тарабаркин, смущённо добавив: — Чуть ниже спины, прямо в копчик.

— Вона как! Стало быть, ты меченый, ангелы своими перьями спасли тебя, заодно твою душонку.

Через месяц Санька Тарабаркин потерял удивительную способность видеть, стал обычным гражданином серой действительности, отчего успокоился и месяц исправно ходил на новую работу в зоопарк, где устроился сторожем, а заодно и водителем верблюда по имени Яков Борисович.

«Ужо стал древен и худ среброкрылый Ангел, затяжелел его дух, отчего поднял он крылья свои, и отвел усталые очи от впавших во грех, и явил дорогу ворогам, рыщущим голодными волками по бескрайним степям. За грехи людские не уберёг Ангел города, за то, что отвернулись люди от него, забыли в праздности Бога своего, погрязли в нечистотах, обрекли себя на погибель страшную…»

Хорошо читал малой, душевно, со слезой, слушающие молча крестились, поминая грехи свои, дородные молодухи вздыхали, старухи охали, старики бессмысленно пялились в пол. Вот и кузнец Ляксандер по прозвищу Лихой, послушал сына, вытер выступившие слёзы короткопалой рукой да пошёл в кузницу. Уже который день ходил он с тяжёлым сердцем, не покидало предчувствие беды, сосало под ложечкой, ходил сторожко, озирался по сторонам, из рук всё валилось. А сейчас надо было вещь заказанную доделывать, да никак не мог приступить к работе, всё слышались слова, читанные из книги, всё не выходили из головы, свербило душу поганым червём.

В сердцах пнул кузнец небольшой ящик, что увидел перед собой. Пнул и замер, что-то шевельнулось у него внутрях, солнцем каким-то мелькнуло не тутошним, то ли заморским, то ли неземным. Поднял он ящик, поставил рядом с горнилом, чтобы света побольше было, да стал перебирать содержимое.