А странный ящик наполнен был какими-то мешочками, мягкими, бесстыдно-белесыми, цвета женского тела. Перебирал их Ляксандра Лихой, да щупал, пытаясь что-то поймать в ускользающей памяти, но не мог, хоть и чувствовал на кончиках пальцев восковые намёки, проступающие мутными видениями.
Огненные языки в горниле мерно переливались по углям, лениво, по-хозяйски. Кусок железа уже забелел от жара, на его поверхности выступили искрящие крупицы, пора работать, ковать, но кузнец не мог оторваться от своего занятия, глубже погружаясь в память, пытаясь поймать ускользающее название.
В это время ударили в набат, надрывно залаяли собаки, запричитали бабы на улице, заплакал мальчишка, упавший в лужу. В кузницу влетел сторожевой с дозорной башни.
— Конец нам, Лихой, степняки налетели тучей небывалой, не видывал раньше такого. За край земли зачернело вороньё поганое, смерть пришла наша, по грехам и пакостям нашим. Так что вставай, раздавай оружие, какое есть, хоть умрём как люди, а не по-скотски.
— Вспомнил, — встрепенулся кузнец. — Вспомнил, как их давно называли… Нет, как будут называть лет через восемьсот.
— Ээх, ошалел, — простонал сторожевой и крикнул подбежавшим, — открывайте кладовую, берите всё, что пригодится на стенах.
— Не устоять нам, не устоять, надо с боку подойти, — хмуро рассуждал Ляксандер, спокойно наблюдая, как тащат из его пристройки оружие — от пик до мечей с кольчужками. Смотрел на них и усмехался, вспоминая детскую забаву в бирюльки.
А перед стенами гарцевали степняки, корчили рожи, постреливали из луков, показывали всякие оскорбительные жесты, но пока ещё не нападали, куражились, понимая, что перед столь мощной силой не устоит городишко.
Они даже не стали отправлять послов, выпустили стрелу с куском пергамента, где коряво было написано, чтобы сдавались без условий и торга.
Жители города знали, никому пощады не будет, хоть защищай город, хоть сдавай. В церкви было многолюдно, в основном старухи и дети, остальные вышли на защиту.
И тут в общей суматохе вдруг появился Лихой с надутыми белесыми шариками да ящиком на перевязи через плечо. Он подошёл к воротам и попросил его выпустить. Воевода покрутил у виска пальцем, но разрешил открыть небольшую дверь в воротах для пеших.
И вот перед степным воинством вдруг появился Ляксандер, кузнец со странными вещицами. Он неспешно вышагивал по дороге, ведущей от крепостишки в сторону столицы, шептал слова молитвы, ожидая неминуемую смерть, но шёл, пока не остановился перед строем ворогов. Тогда он поклонился им, поставил ящик у ног, поясняя, что наконец вспомнил это заморское слово, но оно из будущего, как и вещицы.
— Память-то, она с причудами, вихляет шелудивой собакой. Пока разберёшь её следы, вспотеешь, — он неподдельно радовался, улыбаясь, приглаживая руками непослушные вихры. — Презервативами зовут эти игрушки, нужные в жизни. Ох как нужные, особенно вам, господа вороги. С вашей-то суетной жизнью, постоянно в седле, вечно по командировкам болтаетесь. Хм, вот ещё одно словечко выплыло… Может я уже и жил в будущем? — прищурившись, он посмотрел на лошадь рядом стоящего воина. — А, берите, не брезгуйте, только не троньте жинок наших, да ребят малых. Вещь в наше время невиданная, стало быть ценная, даже золотом платить будете, не найдёте.
В это время строй степняков расступился, и к кузнецу выехал хан на коротконогом чёрном красавце с длинной гривой, заплетённой в множество косичек. Рядом с предводителем тёрся на мелкой пегой лошадёнке старик в рванине, обвешанный железками, монетами, наконечниками стрел, колокольчиками. Глубокие морщины изрезали его лицо, куцые куски свалявшихся волос торчали из-под кожаной шапки. Видимо, это был главный колдун. Он быстро соскочил с лошади, подбежал к Лихому, потянулся к нему носом, шумно, по-собачьи принюхиваясь, а кузнец достал из ящика презерватив и стал объяснять его устройство.
— Вот дед, видишь, — обратился кузнец к колдуну, — вот сюда вставляют удо, а потом можешь пользовать любую бабу, и всё без последствий, ни детей тебе, ни болезней, одни удовольствия. Сам знаешь, что есть дети хуже болезни, смотришь, подрастёт поганец и голову папаше отстрижёт. Понятное дело, мест на троне не много, надо счищать. Не понял? Ну тогда смотри на деле, — кузнец задрал рубаху, оголив причинное место, посмотрел на вялый отросток, попытался натянуть игрушку на него, но ничего не получилось, тогда смущённо стал объяснять, сбиваясь, облизывая губы, покачиваясь, помогая руками, пытаясь изобразить половой акт.
— М-да, показать действие не удалось, но, поверь мне, это всё от присутствия стольких людей, да ещё таких важных, как благочестивый хан. Робеет, гадёныш, никакого почтения к великим людям. Что тут скажешь, удо хреновое на людях, — кузнец ткнул на свой отвисший корешок. — Но при виде бабы зверем будет, не остановишь, особенно опосля бани. Ах, да, когда мы были мелкими, ещё забавлялись ими вот так…
И он стал надувать презерватив перед затихшими степняками, с ужасом и интересом глядящими на диковинного мужика с оголённым причинным местом. А Ляксандер когда надул презерватив до приличных размеров, вновь пустился в объяснения, но уже потрясая перед всем строем белесым шариком:
— Конечно, можно водой наполнить да проходящему купцу на лысину кинуть, много шуму, паники, в общем веселье, а можно вот так поступить… — Он отпустил резинку. Презерватив с мерзким звуком полетел, кружась, над толпой воинов, вселяя в них тёмный страх, и после очередной петли упал перед ногами ханской лошади. Хан припал к гриве коня, с ужасом в глазах пытаясь рассмотреть, что там такое кружилось в воздухе, а колдун осторожно подошёл к лежащему презервативу, лёг рядом, ужиком подполз, принюхиваясь осмотрел его с разных сторон, боясь притронуться, и заорал. Неожиданно для себя Ляксандер понял его, хоть и трещал он на своём тарабарском наречии, а говорил шаман следующее:
— О великий хан, этот большой урус — колдун! Он принёс нам сильнейших очернителей воинов от самого Кок Тенгри. Если он их отпустит, то они поимеют всё войско, как последних ордынских шлюх. Тогда не видать нам ни побед, ни уважения, ни одна женщина не подпустит к себе, они предпочтут собак или ослов, — брызгал слюной старик, а в рядах воинов началась суматоха.
Тогда кузнец сказал, что, мол, это всё херня, и порвал бечёвку на которой висели надутые презервативы. Они сорвались и полетели в небо рассыпчатой гурьбой. И вот тогда такое началось… под крики шамана, мол, разбегайтесь и держите свои задницы запертыми, степняки в панике кинулись в разные стороны.
Через несколько секунд перед крепостью остался кузнец, рядом с ним был ошалевший хан, всё ещё смотрящий под ноги лошади. Ляксандер, пожимая плечами, протянул презерватив хану, смущённо улыбаясь.
— Чего они так переполошились, вот попробуйте сами, ваше… — не успел он закончить, как хан с перекошенным от ужаса лицом развернул лошадь и галопом умчался в степь. — Вот оглашенные, — недоумённо хлопал глазами кузнец, а потом схватился за голову и проснулся.
Лежал Санька на вагонной полке ночного поезда, смотрел на стакан в подстаканнике и рассуждал под впечатлением от сна, что если были бы у древних предков такие приспособления, могли бы монголов с татарами остановить и избежали бы треклятое иго, которое уже какое столетие похмельной отрыжкой в государстве шибает.
Под скрип тормозов поезда Тарабаркин всполошился, пытаясь вспомнить, как он оказался в вагоне. Поднялся, сел, поглядывая на грязный пол, разбросанные бутылки, обувь, брюки, потом присмотрелся к вороху одеял на соседней полке. Из-под них торчала голая нога, кто-то стонал, периодически всхрапывая. Наконец разглядел Шансина, и тут его как громом ударило, вспомнилось, да так чётко, ясно, в деталях. Он поёжился, накинул на плечи грубое одеяло и, смотря на замызганное стекло вагона, стал невольно перебирать прошедшие события.
Началось с того, что у него вновь появились шальные деньги, а значит, беспокойство. Тарабаркин решил вложиться в какое-нибудь дело, быстро получить прибыль. Кто-то из банковских партнёров убедил его, что сейчас громадным спросом на рынке пользуются природные яды. В каком-то задрипаном институте он купил партию змеиного яда, отнёс Шансину, тот на своих приборах его проверил, сказал, мол, знатный, особой чистоты и качества.
