— Да помню, до сих пор передёргивает, ведь я, по наивности, подумал, что речь идёт об аспирантах, но когда президент страны снисходительно, по-барски откинувшись в кресле, заявил, что минимальная стипендия будет в пятьдесят тысяч, то растерялся. И среди шума аплодисментов, а некоторые даже вскочили со своих мест, мне рядом сидящий академик, умница и настоящий учёный, коих у нас остались единицы, печально улыбаясь, пояснил, что это академическая стипендия.

— Вот срань-то какая! До чего скромные у нас академики, на стипендию живут! Эх, не хочу про них, давай лучше вспомним нашу молодость, как мы на стипендию выживали. Нам бы тогда академическую, — Пауль мечтательно закинул голову, помахивая рукой, словно птица крылом.

— Не дай бог! — вскинулся Шансин. — С первой бы спились и вылетели из института.

— Я особенно-то и не держался, даже с маленькой стипендией, — заржал Санька.

— Не про тебя речь, — тяжело вздохнул Шансин.

— Всё, кончай политэкономию! — махнул половником хозяин дачи. — Пора приступать к главному событию, — он откинул крышку кастрюли, взял тарелки, — Володя, помогай, — строго приказал Драперовичу, а Тарабаркину степенно, поднимая палец, велел доставать из холодильника заветную.

— А я думал, что главное сегодняшнее событие это посадка картофеля, — засмеялся Буйвол.

— По важности это второе мероприятие, вернее, первое, но после обеда, — невозмутимо ответил ему Георгий Илларионович, а Шансина решил взбодрить: — Ты, Костя, брось так переживать, этим дело не исправишь, а сам сгоришь, так что иди в погребок, у меня там ещё пару баночек груздей да огурчиков осталось, сам солил по рецепту моей благоверной Веруньки, Царство ей Небесное. А картошку сажать без стопки да без борща, грех. Мы же не собаки подзаборные, мы общественные личности, поэтому во главу угла ставим общение и личное взаимообогащение, в смысле духовного, — он кивнул в сторону бутылки, которую Тарабаркин поставил в центр стола.

После первой стопки да нескольких ложек чудного борща, настроение у всех улучшилось, поэтому хозяин дома с присказкой о времени и пуле, разлил вторую. Не задерживаясь, выпили, дружно крякнули, а Драперович спохватился и обратился к Саньке:

— Слушай, комадор, ты утром что-то нам вещал про удивительный свой сон. Расскажешь?

— Из его снов можно хорошую книгу составить, — засмеялся Шансин, окончательно отошедший от грустных мыслей.

— Просим, просим, — Илларионович степенно разливал по третьей, — но прежде нужно выпить за хозяина этого дома и славного повара, то есть за меня. Вам ведь не намекнёшь, вы и забудете, а непорочность третьего тоста в этом доме нарушать не позволю.

— Третий тост за женщин! — воскликнул Драперович.

— Не перечь, — оборвал его полковник, — и поперёк батьки не лезь.

За столом бурно оживились, опрокинули стопки, шумно застучали ложками, захрустели огурцами, а Тарабаркин нанизал кусок толстого солёного груздя, макнул в сметану, откусил и, пережёвывая, предупредил:

— Сон мой деликатный, немного не застольный, может особо чувствительных ранить. Не буду говорить, кого и куда, — он кивнул в сторону Шансина, — и, соответственно, привести в состояние прострации.

— Вот не надо, — хмыкнул Костя, — меня твоими гадостями не проймёшь, а уж снов твоих я столько наслушался, ужас. Они у тебя как сериалы, без конца и сюжета.

— Спорить с тобой не буду, ибо это бессмысленно. Как говорил наш профессор философических наук, если хотите спрятать истину, то начните спор с учёным мужем, а ты у нас светило, доктор наук, можешь вогнать любую проблему в тиски нерешаемых задач.

— В этот раз твои грязные намёки оставим без последствий, — миролюбиво предложил Шансин, — валяй, выкладывай свою муть, будем считать, что наше застолье продолжается при включенном телевизоре.

— Экая вы гадость! — сокрушённо вздохнул Тарабаркин. — Слушайте, — он самозабвенно принялся рассказывать, периодически поглаживая бородку, пожёвывая кончики усов. — Итак, вижу я во сне, что с потолка вместо лампочки на плетёной верёвке свешивается рыболовный крючок приличных размеров, почти с кофейную чашку. На крючок нанизана бананистая наживка, эдакий червяк не червяк, но очень похожий на обитателя земных недр и, как ни странно, невероятно привлекательный. Меня к нему так тянуло, даже что-то толкало в спину, хотелось его заглотить, почувствовать мякоть нежнейшей наживки, а потом, через мгновение, ощутить пронзительное железо, острое, как нож мясника.

— Страх-то какой, — ухватился за край стола полковник.

— Наши желания известно, куда приведут, — обречённо проговорил Драперович.

— Ты рыбой, что ли, был? — спросил Шансин.

— Вы меня сбиваете, сон подобен хрустальной вазе, чуть тронешь, рассыпается, потом осколки не соберёшь, так что оставьте свои вопросы, комментарии, а также неприличные намёки. Продолжим, итак возникло у меня страстное желание ухватить этот короткий отрезок времени перед болью, понимая, что потом будет мощный рывок и полёт в небеса. Ох уж эти небеса! — он закатил глаза. — Мучительная борьба перед искушением отупляла, кружила голову, от истомы рвались призрачные перепонки в груди. Я заскулил вислоухим щенком, заёрзал, затем мысленно махнул рукой, вскочил на стул, зажмурился и хватанул крючок по самые жабры. И странно, я неожиданно увидел, что крючок уверенно вонзился в нёбо, язык придавил наживку, как в разрезе, почти научно-популярный фильм, но самое удивительное началось позже. Передо мной во всей наготе предстала моя собственная боль, жуткая, пронзительная, перекошенная, извивающаяся, но не успел я её разглядеть, как вынырнул и оказался среди подушек. Сразу сунул в рот палец, но там была пустота, перемешиваемая неуёмным языком.

— Какой-то мазохистский бред, — передёрнулся Драперович.

— Метаморфозы, новый Апулей, эдакий речной вариант Борхеса в рыбный четверг, — рассмеялся Шансин. — Осталось за малым, Тарабаркину нужно отречься от житейских услад и начать праведную жизнь, которую потомки назовут «В ожидании апокалипсиса».

— Одна печаль, ещё бы немного и я смог бы увидеть в деталях свою боль, — многозначительность Саньки была подобна каменной кладке, от неё неотвратимо отскакивали едкие колкости друзей.

— «Дорогой снов, мучительных и смутных. Бреди, бреди, несовершенный дух», — Шансин с сарказмом вспомнил стихи В. Ходасевича.

— С этим торопиться не надо, ненароком от подобных видений и душа улетит, — Илларионович снова взялся за бутылку.

— В преисподнюю, да со связкой рыбы, — Костя не мог унять свой смех.

— Всё может быть, — смиренно согласился Санька.

— На этой, так сказать, радужной ноте и закончим наше заседание, — Илларионович поднялся, строго осмотрел сидящих и миролюбиво предложил, — сейчас у нас послеобеденный отдых, необходимо расслабиться и собраться с мыслями. После двухчасовой электрички приступим к общественно-полезному труду, а именно, посадке картофеля, который есть наш истинный американский друг.

— А почему после прибытия электрички? — спросил Драперович.

— Видлен Афанасьевич привезёт особый сорт представителя корнеплодов, а может, два, — пояснил полковник.

— Цитатник, что ли? — нахмурился художник. — Опять его с лозунгами и высказываниями понесёт.

— Да, в простонародье его так прозвали, но у нас не ценят истинных специалистов, умных, эрудированных, а зря.

— Ценят, но когда закопают, — усмехнулся Тарабаркин. — Наша земля славно унавожена талантами, ни в одной другой стране таких чернозёмов нет.

— Прекратить в строю похоронные настроения, всем отдыхать, я не позволю допустить разброд и болтания, — повысил голос до командирского отставной полковник.

С ним не стали спорить, а молча разбрелись по комнатам, только Драперович бурчал себе под нос: «Болтания, шатания, братания», но через некоторое время затих на мансарде, где он поставил свой этюдник.

Солнце футбольным мячом закатилось за пивную бочку цвета недозрелого апельсина с красной надписью и полуголой девкой в пене, эдакая местная Афродита. Из-за бочки вместо солнца выкатился брюхатый мужик с большими корзинистыми подмышками, из которых торчали волосы банными вениками. Он радостно отливал гладкой лысиной на всю округу, из-за чего Тарабаркин даже подумал, а не солнце ли это, но два больших полосатых арбуза в руках мужика навели на Саньку непотребное смущение, он понял, что ошибался. Мужик, несмотря на лысину, ворчал, громко кого-то ругал, шумно пыхтел, обливаясь потом. Вдруг навстречу брюхатому выскочил Пауль Буйвол в полосатой майке, коротких пляжных трусах с дамской плетёной сумкой через плечо. Он остановился перед несущим арбузы, критично осмотрел его и деловито толкнул в яму, после чего, посвистывая, затрусил по тротуару в сторону городского парка. Арбузы упали на асфальт и с хрустом раскололись, обнажая сахаристую сущность. Мужик мешковато плюхнулся на дно ямы, ломая широким задом редкий кустарник. Через некоторое время он вылез на край тротуара, посмотрел на разбитые арбузы и весело рассмеялся.