— Вот откуда такое трепло рождается? — передёрнулся художник.

Шансин прочитал стихи Ахматовой, поднял стопку:

— За творческие личности, способные украсить наши безрадостные и даже где-то серые будни.

— Не успели приехать, а уже надоели своей пошлой банальностью, — передёрнулся Драперович.

— Почему банальностью? — шумно возмутился Тарабаркин. — Мой восторг твоим творчеством кристально чист. Помню, у тебя была картина, групповой, так сказать портрет оголённых натурщиц, мне она очень нравилась, особенно название.

— Название так себе, — художник зарделся от похвалы, — ну «Милые потаскушки», что тут особенного?

— Не уничижай себя, современный постмодернизм должен иметь своих кумиров, тем более у тебя её сразу же купили. В какой галерее она висит?

— В местной бане, — мрачно отмахнулся от него Драперович.

— Опять-таки принялся принижать себя и своё творчество? Что за пессимизм, баня по уровню посещений, а также по степени просвещения, приравнивается к любому музею, можешь спросить любого министра культуры или образования. Не стоит так недооценивать наши государственные институты. — Тарабаркин говорил настолько серьёзно, что вызвал смятение не только в душе художника, но и Цитатника.

— Кстати, — Санька выловил крупного груздя из банки, кинул его на тарелку, плюхнул сверху ложку сметаны и спросил, — там у тебя есть очень интересный портрет женщины с сиренью. Очередная милая потаскушка?

Драперович побледнел, взял вилку. Шансин быстро перехватил его руку и заорал на Тарабаркина:

— Заткнись, балабол! Цитатник, налей воды!

Старик от испуга вместо воды плеснул в стакан водки, протянул художнику.

— Если ты ещё хоть раз… — прошипел Драперович, но увидел стакан, опрокинул, бросил вилку на пол, рухнул на кровать и уткнулся носом в подушку.

— Эх, ты! — Видлен с укоризной посмотрел на Тарабаркина.

— Прости, — поперхнулся Санька, сел рядом с художником, положил ему руку на спину, — я ведь не со зла, а портрет мне очень понравился. Я, может, так хотел высказать свой восторг. Я, может…

— Помолчи, — оборвал его Шансин.

После Нового года в опохмелившейся стране настал очередной период гона политических деятелей, то есть выборы. В преддверии заветного дня политические страсти в стране накалились до предела и стали подниматься в небеса, выше Луны, преобразуясь в космические потоки, отражающиеся от некого вселенского зеркала и ниспадающие на Землю, вселяя в людей безумство, хрустящую лёгкость вафельных костей, безрассудство и чесоточную любовь к лозунгам, общественным выступлениям, маршам за толерантность и прочим гадостям.

Один из лучей пробился через мглистое небо Алтая, упал на сугроб в центре Усуньчака, отскочил футбольным мячиком от бесстыжего в своей белизне снега и влетел в форточку, под которой стоял Тарабаркин, безучастно смоливший цигарку, стараясь не впасть в меланхолию.

Первоначально у Саньки щёлкнуло колхозным рубильником в районе затылка, потом на всю мощь прожекторов включилось озарение. Он стал отливать зеленовато-жёлтым, как болотная гнилушка на старом пне. Драперович от увиденного с испугом приложил к щеке донышко пустой бутылки, а Шансин дрожащими пальцами включил дополнительный свет в комнате. Осветились дальние углы, Тарабаркин пристально стал вглядываться в них, словно увидел нечто пугающее, свечение его тела медленно угасло, но оставались ещё отблески в глазах. И тут его лицо просветлело, он вскинул голову, радостно заявив:

— Пора приступать к борьбе за справедливость и всеобщее счастье!

— О! — взвыл Костя. — Я больше пить не могу, а в магазин пусть идёт Володька.

Драперович, не убирая пустую бутылку от лица, зло скосился на Шансина и, утробно прорычав неудобоваримое, закрыл глаза.

— Будем организовывать новую политическую партию, — не обращая на них внимания, торжественно объявил Тарабаркин.

Драперович оторвался от холодного стекла и нехотя собрался идти в магазин, но Саньку уже понесло в потоке мыслей, обломков слов, брызжущей слюны. От возбуждения он рванул на себя дверку гудящей печки, достал оттуда голой рукой горящий уголёк, прикурил и, не замечая дымящихся подпаленных пальцев, кинул уголёк обратно в топку. Комната наполнилась запахом палёной кошачьей шерсти, острым привкусом неминуемой опасности. Косте даже показалось, что запах был дьявольским, из преисподней. Тарабаркина понесло с такой скоростью, что за ним уже было не угнаться. От его бурного потока слов Драперович зарылся в подушки и неожиданно для себя уснул, а Санька, как колхозная молотилка, выдавал на гора зёрна политической праведности, способной увести континенты, разрушить цивилизации, затмить вселенные.

— Пора заняться реальными делами, пора раздвинуть масштаб нашего мышления. У нас на сегодняшний момент правят посредственности, не видящие дальше своего золотого унитаза, получившие громадную власть, подкреплённую чудовищными ресурсами. Они начинают шалеть от вседозволенности, а безумная пропасть безграмотности пожирает их мелкие благие намерения, они утешают себя дорогими игрушками, не понимая предназначения государства, а оно заключается в одном — служить простому человеку. Поэтому наипервейшая задача для нашей страны, вернее, проживающего тут народа, это определиться с национальной идеей. В поисках последней мы блуждаем не один век, по перепутьям и весям. Умудрились потерять уйму народа, спалить бездну средств из казны, заодно присовокупив к потерям собственные медяки, каждый раз оставаясь с горбушкой хлеба да в драных портках, но гордые собственными победами, которые присвоили себе чужие, ухмыляющиеся личности. Всякий раз находятся у нас ушлые мордовороты, жирно наживающиеся на народных поисках, умыкающие немереные богатства непонятно куда. Нам нужна ясная как день идея, простая, как оглобля. Нужны кристально чистые люди, несущие в массы эту идею, дабы в ближайшие годы своротить горы и погрузиться в блаженное расточительство сытой неспешной жизни. Нам нужны непогрешимые личности, готовые воткнуть эту оглоблю в ненасытное горло чиновников и олигархов, чтобы они, как куски мяса на шампуре, вертелись куда укажут, чтобы наконец перестали помыкать народом. И заметьте, при этом нужна определённая степень свободы, лёгкость в восприятии нового, бесшабашность, порождающая дерзость, направляющая нас к звёздам.

— Как-то сильно отдаёт демагогией. По-моему, мы уже это не раз проходили, но каждый раз оказывались в глубокой жо… — не успел Шансин закончить свою мысль, как Тарабаркин возмущённо его оборвал:

— Мнение гнилой интеллигенции нас не сильно волнует, вы ещё в девятнадцатом веке доигрались с революционерами, бросающими налево и направо бомбочки. А потом организовывали выступления в поддержку борцов с самодержавием, коих отправляли отдыхать на царскую каторгу.

Тут встрепенулся старик Цитатник, похожий на петуха с насеста.

— Как вы смеете порочить наше славное прошлое?! — хрипло крикнул он.

— Смею и могу, — категорично перебил его Санька, — располагая на это абсолютным правом обманутого вкладчика, растерявшего не только родительский капитал, но и кучу родственников, сгнивших на уже революционерских рудниках, коммунистических лесоповалах и оросивших собственной кровью не одну стенку. Могу, как человек, которому внушали страх с малых годов, который осязал эту громадную машину красного государства по ломке человеков. Извините, товарищ Видлен Афанасьевич, к вам не приходили интересующиеся? Забыли, где и при каких обстоятельствах сами родились? Вы запамятовали, что ваша семья была в числе первых поселенцев на неподнятой целине? Это когда было? Нет, это не при Брежневе, да не жмурьтесь, вы не кот на печке, а было это в тридцать втором, тогда уже встал вопрос об освоении новых земель. И что ваши партийные начальники надумали под руководством вождя всех народов товарища Сталина? Ах, опять упустили из виду! Напомню, они из средней полосы России выслали свыше пятидесяти тысяч крестьянских семей. Вывезли как уголовников, хоть они и безвинны, в вагонах для перевозки скота, да и были они для нашего тогдашнего правительства скотом. А это почитай свыше четырехсот тысяч человек. Первое переселение на целину, причём русских, потом будут другие народы, это была грандиозная репетиция. Нет, их не судили, на них не заводили обвинительные документы, поэтому они не вошли в уголовную хронику советского государства. А сколько умерло в первый же год твоих братьев и сестер? Младшему, кажется, было всего лишь три года. Вот какая радость ему привалила, от голода и холода, на руках обезумевшей матери, спасибо партии родной за счастливое детство! Вы уже родились, когда ваши родители хоть немного освоились на новом месте. Но их страх перед жерновами этой машины был настолько велик, что они вам привили дикую страсть к классикам марксизма, ленинизма и сталинизма. Они вам внушали, что их никогда не судили, они никогда не были даже свидетелями, потому что свидетелей потом убирали.