— Для начала нам надо поесть, — отошёл от окошка кассы обиженный Санька. — Потом продумаем план с пересадками. Билеты пока брать не будем, подождём «Томич», скорый до Томска. Я уверен земляки-сибиряки нас не оставят, договоримся с проводниками, хотя бы до Вологды, оттуда идёт куча проходных до самого Владика через наш славный Энск. Не бойся, со мной не пропадёшь, доберёмся.

— Что ж, рискнём, только обедать в вокзальный ресторан мы не пойдём, кухня жуткая, ценник самолётный.

— Тогда пошли на улицу, там есть кафе, судя по запахам, должны неплохо кормить.

Небольшое помещение кафе было пустынно, за маленькой стойкой стояла девушка-армянка. Она сразу же подошла к ним, положила меню, грустно посмотрела на Костю.

— Всё только на заказ. Надо долго ждать, быстро могу сделать кофе и яичницу.

— Мы не торопимся, — Тарабаркин оживился, разглядывая ценник и блюда. — Для начала нам немного селёдочки с водочкой.

— Я больше пить не буду, — поспешно заявил Шансин.

— Как хочешь, — Санька положил меню на стол, хищно рассматривая угловатую фигуру официантки. Её густые длинные волосы были частично покрашены, плохо расчёсаны, неровно падали на плечи. — А мы с нашей красавицей, — продолжил он, вздёргивая бровь, — обсудим наши блюда. Мы ведь у вас надолго задержимся, поезд только вечером.

— Это какой?

— «Томич», — пояснил Санька.

Пока ждали заказанные блюда, Тарабаркин успел заглотить хорошую порцию водки, в том числе и порцию Кости, тот наотрез отказался даже прикасаться к ней. Когда официантка принесла борщ, Санька уже тараторил, не останавливаясь. Рядом с девушкой его красноречие совсем вышло из берегов, он стал осыпать её комплиментами, отчего она сначала опешила, послушала его, потом также грустно посмотрела на Костю и больше не обращала никакого внимания на Тарабаркина. Его самолюбие было явно задето, и он предложил Косте рассказать про официантку всю её подноготную.

— Я их вижу насквозь.

— Ой, брось, Тарабаркин, ты баламут, несёшь околесицу и самое удивительное, что часть женщин клюёт на твою ахинею.

— Спорить не буду, я тебе говорил о своей проницательности. Итак, официантку зовут Диана.

— Это говорит лишь о том, что ты закончил первый класс, может, даже без отличия, потому что тебя научили читать, у неё бейджик на кофту приколот.

— Она армянка, — не смущаясь, продолжил Тарабаркин, — стеснительно ломающая слова, подобно грубой стамеске. Стружки летят со слов, падают под ноги, их топчут вновь входящие посетители, а она водит своими полными плечами, притягивает уже полнеющим телом взгляды сидящих, и пустыми глазами озирает окружение… Лишь короткие телефонные звонки, с приседанием за стойкой, роняют короткие искры, но слишком короткие, чтобы оживить эти долгие, топчущие часы работы… Остаются бесконечные мечты, с тёплыми руками, ласкающие не только тело, но и душу девушки… К вечеру вновь будут грубые ласки хозяина кафе, больше схожие с похлопыванием породистой лошади, терзающим плоть своим остывающим телом… Грязный алюминиевый стол, заполненный запахами чуть тронутой баранины в складках мягкого металла, упёртые руки с мерзостным чувством пустой толкотни секса…

— О, Тарабаркин, да вы пиит! Пора браться за перо, — с удивлением покачал головой Костя. — Есть элемент оригинальности, но всё выдумки.

— Выдумки, говоришь? Нет, это жизнь, которая не редко закручивает так, что писатели превращаются в блёклых писарей. Смотри, вон сидит пара, ему лет тридцать пять-сорок, он в седле жизни, чувствует себя не столько седоком, сколько жеребцом, не понимая, что путь его только в одном направлении, как бы он ни метался, сколько бы он ни рвал узду, путь ему в душное стойло офиса, с тесными затёртыми стенками, где совсем недавно сдох его предшественник. Ему не вырваться, придётся ткнуться мордой в затхлые ясли, наполненные подгнившим сеном долговых расписок, договоров, рекламных проспектов, а на дне его остатки от предыдущего покойника в виде мелких бумажек с пометками. Да и запах терпкой волной обдаёт бока, затхлый, отдающей прокисшей капустой.

— Какой ужас! Может остановишься, твои литературные изыски меня пугают.

— А она… — продолжал Тарабаркин, не обращая внимания на Костю, — уже прошла её молодость. Ей за сорок, модная причёска, дорогое платье, можно бы и дороже, но… Глубокие впадины вдоль рта, дорога к прищепкам, стягивающим складки кожи, хотя её ещё тешит надежда, словно дым кальяна. «Ты меня любишь?» — «Странный вопрос…». Значит, нет, где же пачка с сигаретами? Конечно, с дорогими… «Нам пора» — Он лениво встаёт, гладит свой модный пиджак и смотрит сквозь неё. Тяжело, пронзительно больно, будущее ясно, но трудно отказаться от него, хотя всё определено… ему лететь в душное стойло, ей… в пустоту.

— Опять пустота, — Костя повернулся, посмотрел на пару, они в самом деле встали, он брезгливо бросил деньги на стол и, не обращая внимания на спутницу, направился к выходу.

Она поправила волосы, выдохнула: «Вот козёл», — и быстро пошла за ним.

— Скажи, что я был не прав.

— Всё может быть.

Вечером Тарабаркин решил ещё раз взять штурмом кассу, но безрезультатно. Тогда они кинулись на перрон к подошедшему «Томичу». Костя пробежал вдоль поезда, предлагая всем крупные суммы, только чтобы их взяли, но проводники с опаской оглядывались, отворачиваясь от него. Тогда он решил проситься не до Энска, а хотя бы до Вологды. И вроде одна проводница дрогнула, стала раздумывать.

— Вы ничего не теряете, только приобретения, — вещал Костя, а пьяный Тарабаркин молча покачивался за его спиной. Этот субъект и смущал проводницу.

— А вдруг проверяющие? — неуверенно произнесла она.

— Какие проверяющие на одном прогоне, мы четыре часа где-нибудь перекантуемся, а в случае проверки вывалим в тамбур и на вас даже тень подозрения не упадёт, — Шансин чувствовал, что она сомневается и уже почти сломалась, осталось немного додавить, но нужно аккуратно. Проводница поднялась на ступеньки вагона, опустила перегородку, пристально рассматривая цепь вагонов, видимо, пытаясь засечь контролёров.

— Ладно, — проговорила она, — но только до Вологды. Когда я скажу… — но не успела она закончить свою речь, как Тарабаркин подошёл к вагону, поднял руку и оттянул край её юбки, проводница как раз стояла над ним. Что-то там рассмотрев, он мрачно покачал головой, повернулся к Шансину, философски заявляя:

— С этим она нас не возьмёт, — он кивнул головой вверх.

Первой в себя пришла проводница, она заорала, как пожарная сирена. Костя увидел, что милицейский патруль, лениво прохаживающийся у средних вагонов, кинулся в их строну. Шансин схватил за шарф Тарабаркина, крикнув ему, чтобы тот не останавливался, и они скрылись за ближайшими строениями. Сделав большой круг, они подошли к вокзалу с другой стороны. Костя был мрачен, и когда Санька попытался его растормошить, он остановился посмотрел на это пьяное создание и, криво улыбаясь, спросил:

— Что ты там увидел?

— Лозунг.

— ???

— Обычный лозунг, яростно призывающий, но за ним там был только печальный звон. В общем, безрадостная картина.

— Печальный звон под юбкой проводницы или у тебя в голове? — Костя смотрел на Саньку с подозрением, не подкралась ли белая горячка к буйной голове друга. — Твоя проницательность переходит все границы, даже недозволенные, я уже говорил, что в тебе умер пиит, его труп смердит, как первый секретарь обкома, и мешает окружающим жить.

— Знаешь, я устал, давай оставим обмен любезностями до завтра.

Глубокой ночью у дальнего перрона стоял поезд, идущий до Вологды. Эдакий труженик, подолгу останавливающийся на всех остановках и разъездах. Они вошли в общий вагон, сели у окон, но вторые полки, где можно было поспать лёжа, уже были заняты. Тарабаркин от последний бурных дней истончился, стал тихим, похожим на провинциального бухгалтера. В поезде он прислонился к окну и затих. Костя тоже безумно устал, но долго не мог уснуть, слушая деловитый шум садящихся пассажиров на полустанках. И только глубокой ночью он провалился в сон. Проснулись они поздним утром. Вагон был переполнен, багаж было некуда ставить, отчего весь проход был завален узлами, чемоданами, сумками. Костю удивило спокойствие и неспешность народа, а их речь была, как тихая прозрачная речка, катящая свои воды по округлым камешкам выпуклых «О». Окали все, Шансину даже показалось, что у одной девочки, сидящий на коленках маленький барбосик тоже окал, шустро облизывая свой носик. Было в этой речи, удивительно кристальной чистоты, столько умиротворения, благости, спокойствия. Рядом с ними сидела молодая женщина с тремя детьми, она безмятежно рассказывала им историю про родственницу, при этом выкладывала нехитрую снедь на чемодан.