Тарабаркин запрыгал вокруг трактора, махая руками, пытаясь его перекричать, но тот неумолимо двигался, не замечая суетившегося человечка. Санька в отчаянии прихватил кусок засохшей глины с края дороги, метнул его в трактор, глина разбилась о капот и двигатель трактора поперхнулся.

Машина остановилась, из кабины выглянул рассерженный тракторист, потом скрылся и вновь появился, но уже с увесистым гаечным ключом. Он деловито выпрыгнул и молча пошёл на Тарабаркина. Санька был настолько ему рад, что даже не придал никакого значения предстоящей опасности.

Тракторист, разглядев его, остановился, угрожающе раскачивая ключом. Перед ним стоял улыбающийся Тарабаркин, грязный, в иле, мокрый, обсыпанный цветами ивы, представляя яркую иллюстрацию из социальной рекламы про наркотики или про бездомных животных. Тогда тракторист, переложив в другую руку ключ, без лишних комментариев ударил Саньку кулаком промеж глаз.

Тот отлетел и заверещал:

— Очумел, мужик! Я тебе шабашку хотел предложить, выпивку, заработок, а ты драться.

— Не хрен в буржуйский агрегат камнями кидаться. Ты хоть знаешь, сколько тянет его лобовик, он же к электронике подсоединён, его менять, японцев звать, валютой платить, а ты, болт с резьбой, вредительством занимаешься.

— Да это глина, она рыхлая, я ведь только остановить тебя хотел, а ты прёшь на иномарке и не видишь простых людей, тоже мне олигарх, — сидя посреди дороги и сплёвывая, жалобно верещал Тарабаркин.

— Да пошёл ты, — тракторист развернулся и полез в кабину.

— Тогда я лягу поперёк, переезжай меня, но я не уйду, — заявил Санька и, не поднимаясь, перебирая руками и ногами, выбрался на середину дороги.

Трактор вздрогнул и пошёл на Тарабаркина. Отвал нижним ножом коснулся подбородка Саньки, он упёрся руками в землю и закрыл глаза. Трактор ещё чуть дёрнулся и замер, было слышно, как из кабины вылез водитель. Он подошёл к сидящему Тарабаркину, легонько пнул в спину и уже миролюбиво предложил:

— Давай, вставай, не дури.

— А поможешь мне? — отодвигаясь от железа, проговорил Санька.

— В чём? — тяжело вздохнул тракторист.

— Да у моего друга одна заноза железная торчит, надо бы выдернуть.

— Это к врачу, я по крупному работаю.

— Нет, ты не понял, заноза, это труба посреди огорода.

— Никак у Илларионовича?

— Вот видишь, знаешь, — встал Санька и принялся отряхиваться.

— Хорошо, знаю, а что дальше?

— Как что? Давай твоим агрегатом выдернем столбик, тебе прибыль, полковнику радость, а молодожёнам подарок.

— Каким молодожёнам? — с интересом спросил тракторист.

— Дык, сегодня вечером у нас свадьба, Зося замуж выходит.

— Это Зоська-хромоножка, что ли?

— Она.

— Дела, а я и не слышал.

— Да никто не слышал, сегодня после обеда только решили.

— Хм, Фёдор.

— Что Фёдор?

— Имя моё, а тебя, малохольный, как зовут?

— Александр, как Македонского.

— Это как вратаря сборной?

— Почти, так что, поможешь?

— Георгию Илларионовичу завсегда, — он поднялся и полез в кабину трактора. — Ты давай мостись на приступке, ко мне не лезь, отмывай потом после тебя машину.

Тарабаркин залез на приступку рядом с дверью, схватился за поручни, прикрикнув «Вперёд!», и трактор, вздрогнув мощным телом, повернулся в сторону речки, мерно двинулся, перебрался через неё и направился на край огорода. Там они быстро сняли звено забора, растянули тяжёлые тросы, зацепили за торчащий столб и под команды Тарабаркина трактор взревел, напряжённо подрывая под собой землю. Столб не двигался, даже такая мощь не могла его выдернуть. Санька уже отчаялся, но тут столб вздрогнул и пошёл, за ним в движение пришёл огород. Громадная площадь, почти две трети посадок стали подниматься, двигаясь за трактором. Тарабаркин закричал, но Фёдор, почувствовав, что столб поддался, прибавил оборотов и не слышал его. Он остановился через метров пятнадцать, а когда повернулся, то обомлел. За трактором высилась громада какого-то железного сооружения, сверху которого торчала злополучная труба. Тракторист вылез, посмотрел на всё это безобразие и тихо выругался. Тарабаркин подбежал к нему и от нервного возбуждения застрочил слова с такой скоростью, что его трудно было понять.

— Помолчи малость, — Фёдор залез в трактор и заглушил его.

В это время к ним подбежали Шансин с Драперовичем и Видленом.

— Вы что тут натворили? — озираясь по сторонам, спросил растерянный художник.

— На айсберг похож, — пожал плечами Тарабаркин.

— Да, только на спине айсберга не пингвины, а огород с картошкой, — добавил Шансин.

— За что нам Георгий Илларионович спасибо не скажет, — Фёдор обречённо сел на трек.

— Мы представим это как подарок молодожёнам, так сказать айсберг им в дорогу, — Санька лихорадочно хорохорился, пытаясь успокоиться.

— Неплохая идея, айсберг в ключе постмодернизма, нужно ещё трубу выкрасить в радужные цвета и дать ему имя пипидастр, — щурился Драперович, оценивая сколько краски уйдёт на трубу.

— А за пипидастр полковник точно отправит на вечную губу, — рассматривая рождённую конструкцию в огороде, заметил Костя.

— Ничего вы не понимаете в искусстве, а пипидастр это веник, такой формы, как султан на кивере у гусара.

— А всё-таки, что это за конструкция?

— Похоже на топливный резервуар, — тяжело вздохнул Фёдор, — раньше тут военная часть была со своей нефтебазой.

— Пережитки прошлого нас не оставляют в покое, — прорезался голос у старика Цитатника. — Можно сказать, что наши поезда, самые поездатые в мире.

— Вон едет сельсоветовский уазик, думаю, с ними полковник, так что приготовились к принятию порции, там поймёте чего и объясните ему про пережитки, поезда, пипидастр и вечную молодость, — Шансин кивнул в сторону пылившей по дороге машины.

— А можно его в зад затолкать? Так, аккуратненько, — испугался Тарабаркин.

— Если только в твой, — меланхолично предложил Фёдор.

— Вы как знаете, а мне ещё оливье строгать, — засуетился Видлен, развернулся, собираясь идти, но остановился и, улыбаясь, предложил: — Давайте назовём это айсберговое сооружение «Семьдесят лет советского цирка». Правда, отмечают день цирка в августе.

— Лучше назвать «Советским метеорологом», но это, кажется, в марте, никак не подходит. Хотя в этот же день отмечают Всемирный день безработных.

— Пошли на встречу с хозяином, он решит, кого как назвать и куда отправить, — Шансин махнул рукой в сторону дачи.

Со стороны дома огород выглядел удручающе, широкая полоса пахоты вздымалась вверх, а перед ней зияла громадная яма, в которую уже набралась весенняя вода.

— Видите, бассейн не надо рыть, — Тарабаркин пытался найти себе оправдание.

— Угу, — мрачно согласился с ним Драперович, — могилу тоже не надо копать.

— Что, так в воду и опустите? — взвизгнул Санька.

— Не волнуйся, тебе скоро будет всё равно.

Машина подкатила к калитке. Из старенького уазика вылезла дородная Михайловна, председатель сельсовета, за ней появился Георгий Илларионович, дальше появилось ещё с пяток деревенских, в том числе суматошный секретарь с пухлой папкой, обтянутой рубиновым бархатом.

— Где же наши молодые? — пробасила Михайловна, но когда вышли Зося с Паулем, она увидела сооружение в огороде и замерла, раскинув руки. Зося потянулась к ней, обняла, но Михайловна ошалело спросила, не обратив внимания на невесту: — Это что за безобразие?

Зося испуганно отпрянула от неё, а Пауль проворчал:

— С каких пор свадьба стала безобразием?

— Я не про вас, а вот про это, — она кивнула в сторону огорода.

Молодожёны повернулись и увидели вздыбившийся огород, перед ним зияла громадная яма, у края которой столпились смущённые мужики. За их спинами прятался Тарабаркин.

Хозяин дачи остекленел и не мог произнести ни слова.

Глава сельсовета глянула на него, взяла за руки, тряхнула и прикрикнула на мужиков:

— Воды тащите, как бы удар не хватил нашего полковника.