Первоначально ему было обидно, но потом, подумав, Пётр решил, что такой гордой девушке не пристало откровенничать по поводу чувств, особенно к нему, они есть, не зря же она таскала его на все вечеринки, по кинотеатрам, на студенческие вылазки, на природу и, конечно, домой.
Нередко они целовались, тогда она размягчалась, смотрела на него с ласковой нежностью, теребя его волосы, потом быстро откидывала голову, подставляя губы для поцелуя. В этот миг он был уверен в ней и в её чувствах. А окружающие твёрдо считали, что у них роман, парни с факультета признали Людмилу занятой и не оказывали ей знаков внимания. Мало того, её отец недвусмысленно намекнул, что, мол, после распределения надо бы определиться с семейным гнёздышком. От его слов у Петра перехватило дыхание, он не нашёлся, что ему ответить, лишь кивнул головой, как бык на ферме.
И вот сейчас он идёт в новом костюме цвета кофе с молоком, плечи немного свободны, отчего на спине постоянно образуются складки, в начищенных до блеска туфлях, одна рука в кармане, в другой небрежно зажат букет сиротских астр. Он горд собой, счастлив от предстоящих перемен в его жизни, которая как раскинувшееся поле с ромашками — иди себе, вдыхай и наслаждайся. Поле ему представлялось бескрайним, сливающимся на границе горизонта с небом.
Ещё ему страстно хотелось вспомнить то чувство трепетного, прекрасного будущего, когда он только поступил на первый курс и окружающее воспринимал как младенец первый луч солнца, хотелось прыгать, кричать, знакомиться со всеми. Сейчас всё было по-другому, он был счастлив, но как-то основательно, вроде ощущал себя взрослым, способным на нечто большее, была уверенность в громадной нескончаемой жизни, свершениях, научной карьере.
Также в тайниках души теплилась сладкая надежда, что он станет не только остепенённым искусствоведом, но и художником. У него будет своя студия, персональные выставки, именные альбомы. Об этом он боялся говорить, особенно Людмиле, она уже определила его будущее, вернее, их совместное, даже обмолвилась, что через года три-четыре, когда он защитит диссертацию, можно будет завести ребёнка.
Петра смешили её рассуждения, схожие с планированием фермы по производству молодняка. Он по своей привычке представлять будущее, может, даже и в нереальных красках, видел, как они идут в какой-то дом, где им предлагают на выбор детей, словно в собачьем питомнике. Людмила мило надувает губки, требуя светленького с зелёными глазами, а ему очень хочется девочку. Он собирается предложить ей взять двоих, даже видит маленькую, смышлёную, чернявую, с глазками как бегущие жучки, но не решается сказать.
С такими мыслями-мечтами он подходит к крыльцу института, высокому, украшенному праздничными лентами и большим красным транспарантом, где что-то было написано о будущем страны в их уверенных руках. На крыльце столпились такие же, как он, пятикурсники… хотя, нет, уже выпускники, через полчаса они будут дипломированными специалистами. Девушки по-праздничному красивы, возбуждены не меньше, чем их сокурсники. Кругом звучит смех, немного напряжённый, но всё же смех. Он видит свою Милу, она, конечно, в окружении подруг, рядом топчутся парни, небрежно перекидываются пустыми репликами.
Пётр подходит, она сразу вырывается из окружения подружек, берёт его за руку и, вскидывая голову, говорит, что пора идти. С разных сторон звучат шутки, кто-то смеётся, но за ними сразу же потянулась вереница выпускников.
Вот они входят в конференц-зал, высокие потолки цвета переспевшего персика, люстры с претензией, но немного аляповатые, тяжёлые шторы, скрипучие стулья, а перед первым рядом, немного поодаль, длинный старый стол, на котором расставлены многочисленные букеты, словно на рынке.
Кто-то кричит Петру: мол, брось свой веник в общий погребальный цветник. Он вроде ответил, что оставит для будущих покойников и сам возложит. Людмила сердито ущипнула его и тихо попросила не развешивать свой поганый язык, отчего он развеселился, поднял руку с цветами, но не успел их кинуть на стол, как в зал степенно вошла вереница преподавателей во главе с ректором. Преподаватели, шурша одеждами, расселись за столом.
Ректор, сухопарый, в идеально отутюженном светлом костюме, нервный, лысый, с необыкновенно длинной седой прядью, растущей с затылка, аккуратно выкладывает из этой пряди круг, словно обозначает место, где можно свить гнездо. Раз на это будущее гнездо Пётр случайно уронил сигарету, когда рассказывал таким же, как он, курильщикам очередной анекдот на площадке четвёртого этажа. Ректор испуганно скинул сигарету, развернулся и быстро стал подниматься вверх по лестнице. Но они успели разбежаться, поэтому, кроме дыма, ректор ничего не нашёл. Потом Петра вызвали в ректорат, и декан долго выговаривал ему что-то о вреде курения. Он никак не мог понять, то ли его кто-то сдал, то ли на них снизошло очередное постановление, а он случайно попал под руку. В любом случае преследований не последовало. А он уже был уверен, что его попрут из института или, по крайней мере, объявят выговор. Пронесло, и вот теперь он сидит в первом ряду, снисходительно улыбается всем преподавателям, а ректору в особенности, ждёт, куда его определят, хотя уверен, что жить ему теперь под этой же крышей и наступит час, когда он так же степенно войдёт в этот зал, сядет за стол и будет вспоминать себя.
Мечты его прервал ректор. Он встал, устало посмотрел на всех выпускников и начал говорить о своих отеческих чувствах, о том, что дети не слушаются своих родителей и теперь они сами вскоре ощутят на себе непокорность подрастающего поколения. Также долго размышлял о роли партии, правительства, в общем — стандартный набор слов, которые ректор произносил на каждом общем собрании. Единственное, сейчас они звучали празднично, а в конце речи ректор даже позволил себе пошутить, сказав, что он так же сидел и ёрзал штанами в волнении, ожидая счастливый билет на распределение. Хотя ему мало кто поверил, ведь всем была известна его история — шакалья преданность первому секретарю обкома партии, его дочери, женитьба, и дальше по накатанной, как по красной обкомовской дорожке.
После ректора слово взяла парторг института. Странное создание, которое язык не поворачивался назвать женщиной — так, нечто среднее. Лицо цвета перезревшего помидора, красноватое, больное, с острым чуть крючковатым носом, сухими отвисшими щеками. Она всегда ходила в кожаном пиджаке, видимо, подражала чекистам из продразвёрстки, однако была больше похожа на обиженного таксиста-бомбилу с местного автовокзала. Речь её также не была оригинальной, обычные затёртые фразы, до оскомины скучные и бесцветные, но рубленые, как гранит на постаменте.
Затем стали выступать преподаватели, здесь уже было хоть какое-то разнообразие, но Пётр их слов не слышал, он больше смотрел на кудряшки своей избранницы и вдыхал её запах. Но, когда слово взяла его любимая преподаватель рисунка и живописи Серафима Галактионовна, он встрепенулся, выпрямился и стал внимательно слушать. Утончённая, строго одетая, по случаю в белой кофте, но с неизменным кружевным воротничком, она говорила тихо, но проникновенно, хотелось встать и крикнуть, что для неё они могут свернуть горы и даже шеи, несмотря ни на какие обстоятельства.
Пётр вспомнил, что её умные, немного усталые глаза всегда наполнялись теплом, когда она видела его. Она нередко говорила, рассматривая его работы, что у него дар, талант с помощью оттенков передавать глубокие чувства. Пётр до конца не понимал её, но по-щенячьи, преданно любил и уважал. Цветы были для неё.
Когда она закончила, то очень грустно посмотрела на него, и её губы шевельнулись, слов он не разобрал, но из того, как она покачала головой, понял, что хотела его о чём-то предупредить.
В это время поднялся декан, важно посмотрел на выпускников, но, увидев колючий взгляд ректора, сник, жалостливо склонил голову, скосил глаза на лежащие перед ним бумаги, и неожиданно для себя Пётр вспомнил садового сторожа, вечно пьяного, просящего у каждого прохожего прощение за то, что он, старый сторож, живёт и топчет эту землю. Сейчас декан был похож на него, как родной брат-близнец.
