Декан поднял первую бумажку и огласил, что наши отличники по заслугам получили самые лучшие распределения: мол, партия никогда не забывает своих выкормышей, тут же покраснел, сбившись, и быстро исправился, торопливо произнеся «питомцев». Ректор побелел, постучал карандашом по столу, призывая декана заканчивать пустословие и приступать к делу.
Первым распределение получил староста курса, его брали третьим секретарём обкома комсомола. Ректор сам подскочил к нему, подобострастно потряс руку и сказал, что вот оно, наше будущее. А белёсый староста посмотрел на него своими водянистыми глазами, молча взял бумажку и, ни слова не говоря, покинул зал. После этого ректор больше не вставал и не жал руки выпускникам, он молча копался в своих бумагах. Людмилу распределили в городскую школу, лучшую, с английским уклоном, о чём они уже знали, не зря её мамаша ходила в деканат, рассказывая о важности работы её мужа.
Наконец объявили его фамилию, декан хищно посмотрел, ухмыльнулся и произнёс место распределения. Пётр вначале даже не понял слов, а потом до него дошло, когда декан решил пошутить по поводу названия то ли деревни, то ли посёлка, куда его распределяют.
— В Ухлики тебя распределили, я сначала прочитал Суслики, а, оказывается, это другой зверь. В общем, повезло тебе. Там, на Севере, славная глухомань, рыбалка, охота, никакой городской суеты. Сам бы поехал, если бы такое распределение получил, поздравляю! — Декан протянул ему бумажку.
Пётр, ничего не понимая, взял её и посмотрел на расплывшееся лицо декана, потом повернулся и увидел печальные глаза Серафимы, наполненные слезами, её сжатые губы.
Она встала и сказала:
— Не расстраивайся, ничего не потеряно, только работай над собой, ты пробьёшься.
Пётр отвернулся от неё, но тут вспомнил о букете, который держал в руке. Он резко повернулся и бросил цветы на стол перед деканом. Тот взвизгнул и неожиданно закричал:
— Па-апрошу без фамильярностей, это вам не бычки кидать!
Вот тут он понял, что ректор ничего не забыл, и этот мелкий случай трёхлетней давности напомнил о себе. Пётр остановился, посмотрел на ректора. У того лицо было необычайно довольное, он сложил толстые губы в кривую усмешку, приподнял пухлые руки к подбородку и пристально, с садистским удовольствием смотрел на него, наслаждаясь. Пётр повернулся к нему, сделал шаг, но тут перед ним встала его любимая учительница Серафима. Она взяла его за руку и молча повела из зала.
Когда они вышли на крыльцо, она сказала, глядя на улицу:
— Вот так они убили моего Сашеньку, сначала выкинули из института, а потом посадили, — сглотнула слёзы и добавила: — Ты не должен сломаться, несмотря ни на что, ты должен писать картины, рисовать каждый день, в любом месте, даже под дулом пистолета, всегда. Запомни, всегда! Каждый день у тебя в руках должен быть карандаш или кисть, не забывай. Тогда они не смогут тебя уничтожить. Запомни, впереди у тебя большая жизнь, в ней будут не только цветы, но и шипы с гвоздями. Будь мужчиной… человеком.
В это время на крыльцо выбежала Людмила, она была необычно растрёпана, глаза заплаканы:
— Неужели тебя в деревню?!
— Да, в Суслики.
— Какие Суслики? Что скажет папа?! Как расстроится мама?!
— Переживут. — Петру стало весело, рядом всё ещё стояла Серафима, растерянная, тихая, она прикрыла глаза, качнула головой и, не прощаясь, ушла.
Людмила возмутилась:
— Как ты можешь такое говорить?! Эгоист, только о себе!
Толкнула его и сбежала с высокого крыльца. На последней ступеньке у неё сломался каблук, она подвернула ногу и чуть не упала. Села на ступеньку, сняла туфли. Пётр пошёл к ней, но она вскочила и босиком побежала в сторону своего дома.
— Вот и подвели черту, — вслух сказал Пётр, посмотрел на небольшой гипсовый памятник Ленину, где тот кепкой показывал ему дорогу. — Теперь на всех парах в светлую жизнь, верно, Ильич?
Он не пришёл на выпускной, шумно прошедший на следующий день в рабочей столовой. Его друг Филин рассказывал, что даже танцоров из бальной школы пригласили, прыгали тонконогие девушки и субтильные юноши, похожие на ощипанных петухов. Именно последние очень запомнились здоровяку Филину.
— Таких бы к нам в деревню навоз месить, вот смеху то было бы. — Он ухмылялся и отхлёбывал пиво из трёхлитровой банки. — Зря не пришёл, Людка твоя была, даже станцевала с прыщавым хмырём Стасом. Ты, может, с ней помирился бы.
— Мы вроде не ругались, — пожал плечами Пётр.
— Что ж тогда не встречаетесь?
— Не знаю. Наверное, интерес ко мне пропал после распределения.
— Не гони волну, она ведь баба, а они дурные, сами не знают своего счастья. Вот ты ей и подскажи, а то дуться надумал, тоже мне, цаца.
Филин допил пиво, съел все котлеты, приготовленные бабушкой Петра, и ушёл в общагу собирать вещи, ему нужно было успеть на вечерний автобус, идущий в их деревню.
Пётр посидел немного, повертел в руках бумажку с распределением и решил сходить домой к Людмиле. Дома он её не застал, но встретился с отцом, тот попросил его зайти на пару слов. Голос его был помятым, неуверенным, каким-то извиняющимся, таким он его никогда не видел. Когда вошли в кабинет, отец Людмилы достал коробку с кубинскими сигарами, поставил на стол и показал на них глазами. Пётр отказался, тогда отец посмотрел из-под бровей и нарочито бодро сказал:
— Мне, конечно, нельзя, но, когда нет женщин, иногда балуюсь.
Взял сигару, повертел её, затем зажал в зубах, как папиросу, и попытался зажечь. Сразу было видно, что сигары он не курил, а держал их больше для гостей, пофорсить. Повозившись, профессор бросил её на стол и, сжав руки, начал говорить:
— Знаешь, ты мне всегда нравился, и если честно, то я надеялся… — он замялся, откинул голову на спинку кресла, посмотрел в окно и зло продолжил: — Надеялся, что в этом доме появится хоть немного жизни, — затем замолк, наклонился, посмотрел на свои поношенные тапочки и уже совершенно другим голосом, чужим, отстранённым, сказал: — Людочке нужен достойный спутник, она привыкла к уюту, комфорту, ей нужно общество. Понимаешь? А ты теперь в деревню, не меньше двух лет, а что будет потом? Никто не знает, вдруг ты решишь там остаться, а ей нельзя, понимаешь? Она для другого…
— Понимаю, — грустно согласился с ним Пётр.
— Вот и хорошо, — обрадовался отец. — Надеюсь, всё пройдёт без глупостей.
— Конечно, — согласился Пётр и улыбнулся, — только мне хотелось бы увидеться с ней.
— А вот этого не надо, сегодня они уезжают в Москву, к сестре. Девочке после такого потрясения надо прийти в себя. Не стоит её тревожить, оставь. Думаю, скоро ты многое поймёшь, тебе станет легче, это надо пережить.
— Хорошо, — быстро согласился он, — я пойду.
— Да-да, конечно, и помни, ты для нас как сын.
— Ну, коли так… — Пётр встал, вытряхнул содержимое коробки на стол. Толстые сигары высыпались, он сгрёб их и засунул в карман.
Профессор растерялся, но тут же спохватился и засуетился:
— Бери-бери. Может, тебе ещё коньячку дать на дорожку? У меня есть бутылочка хорошего, выдержанного…
— Не стоит, — рассмеялся Пётр, — меня с него сушит.
— Дело хозяйское, молодое, — он суетливо замахал руками.
Только на улице Пётр наконец понял произошедшее и не мог поверить, что она, его Мила, так легко от него откажется. Такого не может быть, надо обязательно с ней встретиться. Её отец говорил про сегодняшний отъезд в Москву, это вечерний поезд, он может её там застать, они смогут с ней переговорить. Он был полон решимости, теперь его вряд ли кто сможет остановить.
Пётр сразу пошёл на вокзал, там, пробираясь через людскую массу, добрёл до расписания поездов. Точно, поезд в столицу проходящий, будет поздно вечером, почти в двенадцать без малого. Так, теперь надо сбегать на рынок, купить хороших цветов, может, удастся добыть розы. Она очень любит тёмные, с глубоким вишнёвым оттенком, правда, такие редкость, но хотя бы любые.
Проходя мимо пивной, он решил туда зайти. Открыв тяжёлую дверь, понял, что до пива ему не добраться, столько народу уже толкалось у прилавка, а высокие столики все были заняты, за каждым шла шумная беседа о жизни, о проблемах, о болях, обидах, изредка кто-нибудь рассказывал о радостном. Кислый запах от пролитого пива сильно ударял по ноздрям, и само по себе желание выпить пропало.
