Молоко студило нёбо, а коричневый край блинчика тёплой сладковатой мякотью ложился на язык. Стул скрипел по-дедовски, упираясь одной ножкой в широкую щель на полу веранды. Ленивые мухи на окне грелись в утреннем тепле первых лучей, готовясь к суетливому хлопотному дню, с подозрением взирая на чистые салфетки, прикрывающие блинчики и сладости на столе. Одна из них, по-хозяйски почистив лапками голову и крылышки, резко взмыла в воздух и, сделав виртуозную петлю, опустилась на клеёнку стола. Мальчик отложил блинчик, глянул за плечо и, убедившись, что мама его не видит, достал из кармана коротких шорт тонкую желтоватую резинку. Он натянул её и медленно придвинул к суетящейся мухе. Та, не дожидаясь очевидного, резко взлетела, но мальчишка принялся простреливать резинкой воздух, представляя себя зенитчиком. Неожиданно муха попала под обстрел и, перекручиваясь в воздухе, полетела на пол с перебитыми крыльями. Довольный собой мальчишка быстро спрятал резинку, допил молоко и, засунув в рот остаток блинчика, вскочил со старого стула.
Он побежал на волю, в сумасбродное пространство рабочего посёлка. На другой стороне, за железной дорогой, были станционные здания, столовая, магазин и ещё пара домов. Эта была ТА сторона посёлка, а тут ЭТА. ТА и ЭТА как две части большого города, как два мира, и эти короткие слова были наполнены своим смыслом, своими людьми. ТА сторона несла в себе отчуждение, таинственность, она была холодной, там легко можно было получить синяк под глаз или угодить от пинка старшего сотоварища в канаву, заросшую терпкой полынью. ЭТА сторона была своя, здесь дух был твёрд, тут можно было смело смотреть в глаза чужаку, с гордостью отстаивать каждый клочок земли, здесь даже многочисленные навозные кучи могли заступиться за тебя, тут был свой родной мир.
Единственная улица была из двух рядов домов, за ними стояли разночинные сараи, стога сена, навозные кучи, куцые огородики, неуклюжие заборы. За огородами кривилась грунтовая дорога, у края которой стояла заржавелая кабина брошенной машины. Рядом с ней толпилась местная мелюзга — девчонки и мальчишки, сопливые дошкольники и гордые первоклашки. Игра была уже в разгаре, в кабине жужжали, кричали, размахивали палками, изображая стволы пулемётов, а вне её деловито бегала стайка ребятишек, «стреляя» в щели среди раскорёженного металла, бросая в капот рыхлые комки глины, которые после удара разлетались не хуже взрыва настоящих гранат.
Мальчишка быстро подобрал хороший комок глины и, не останавливаясь, кинул его в кабину. Грохот и пыль, смешанные с визгом девчонок и криками мальчишек, вскружили ему голову. Он присоединился к нападавшим, и вскорости исход битвы был решён. Наступил краткий миг передышки, выяснение отношений — кто на какой стороне должен воевать, — утирание слёз и соплей, раздача оружия, демонстрация девчонками своих синяков на интересных местах, гордость мальчишек за эти синяки, утешение самых младших, обмен красочными эпитетами.
Рядом с кабиной сидел трёхлетний Хасен, младший брат Розы, и, не обращая внимания на сутолоку вокруг него, тарахтел без умолку, тыкая своей короткой палкой в разные стороны, прерываясь на громкое шмыгание грязным носом и почёсывание уха, круглого, с толстым мясистым краем, похожего на баранку.
Время, замешанное на игре, быстро течёт, и никто не заметил, как солнце перевалило за полдень, набралось сил и принялось нестерпимо накалять землю, выжигая всех её обитателей. Железо достигло той степени нагрева, что сидеть среди него не было никакой возможности. Дети вывалили из старой кабины, объединились в единое ополчение и стали из последних сил атаковать уже пустующую кабину, представляющую собой вражеский танк. Кто-то принёс бутылку с тёплой водой, её передавали друг другу. Кто-то заявил, что он раненый, и его тут же принялись обихаживать новоиспечённые медсёстры, прикладывая горячее горлышко бутылки к пересохшим губам, посыпая мнимые раны горячей пылью, перевязывая их невесть откуда взявшимся грязным бинтом.
В разгар игры к ним как-то боком, занося одну заднюю ногу чуть вперёд, подошёл большой пёс Куглун. Он был огромным, молчаливым, добрым, со светлой шерстью мелкими завитушками, справное наследие эрдельтерьеров, и с большим кирзовым носом в розовую крапинку. Маленький Хасен отбросил палку, кряхтя поднялся и припал к шее собаки. Он тискал её и пытался как можно больше ухватить тёплого собачьего тела. К нему сюсюкающей стайкой присоединились девчонки. Они облепили пса, и, что самое удивительное, им всем хватило места для обнимания своего любимца.
Барбосу откидывали его густую чёлку на голове, заглядывая в зеленовато-жёлтые глаза, почёсывали морду, беспощадно мяли его нос. А он лишь гулко урчал и смотрел влюблёнными глазами на малышей, было видно, что он испытывал крайнюю степень блаженства. Пёс был своеобразной достопримечательностью посёлка, он никогда не лаял, ходил боком и при громадных размерах никогда не дрался с собаками, особенно мелкими, за что нередко его гоняли местные шавки, покусывая за лапы.
Неожиданно за ржавую кабину зашёл хозяин Куг-луна, высокий скуластый татарин по имени Курбан, с сухим безжизненным лицом, прямым узким носом, резкими морщинами поперёк лба, тонкими губами и коричневыми глазами, вечно устремлёнными куда-то в пустоту. Он был молчаливым, и редко кто из малышни слышал его голос. Хозяин деловито подошёл к псу и, прихватив его за шиворот, потащил на край улицы, где стояли одинокие качели.
Ребятня растерялась, а маленький Хасен упал на пыльную землю и заплакал, растирая грязные слёзы по толстой щеке. Курбан, не обращая ни на кого внимания, флегматично тащил пса к качелям. Какой-то дикой тревогой и опасностью веяло от его фигуры, дети насторожились, сбились в бесформенную кучу и двинулись за ним. Кто-то прошептал, что, мол, Куглун украл у своего хозяина кусок мяса и тот его сейчас накажет. После этих слов смятение овладело детьми, они вцепились друг в друга и поплелись за мужчиной и псом. Было странно, лёгкие на ногу и стремительные в своих играх, они не могли оторваться друг от друга и волочились вдоль улицы под угрюмый рёв малыша, постоянно падающего и цепляющегося за край платьица своей сестрёнки.
Когда дети подошли к качелям, то увидели, что деревянная доска и толстые верёвки скинуты и валяются рядом с пыльными сапогами Курбана, а тот деловито перекидывает белую крепкую бечеву через перекладину. Пёс обречённо стоял рядом, прижимаясь к родному сапогу хозяина и разглядывая пыль на его носке. Курбан, перекинув верёвку, умело связал петлю и размеренным движением быстро набросил её на шею собаке. Пронзительная тишина накрыла детей, они в страхе жались друг к другу, и даже малыш перестал плакать, с открытым ртом взирая на происходящее.
Курбан обошёл флегматично стоящего пса, взял край верёвки и потянул её. Петля стянулась, пёс захрипел, встал на задние лапы и замолотил передними в воздухе. Хозяин хоть и был сильным человеком, но поднять ему большую собаку сразу не удалось. Он напрягся, но лишь увеличил страдания Куглуна, который уже отчаянно хрипел.
Часть ребятишек повалилась на землю, кто на бок, кто на колени, но никто не мог оторвать взгляда от этой ужасающей картины. Дети не могли плакать, они, как звери, завыли, утирая слёзы и пытаясь схватить за ноги умирающего пса. Курбан не обращал внимания на детей, а лишь напрягался, пытаясь вытянуть собаку на смертельную высоту, но ему это не удавалось.
К этому времени к ним подошёл его старший сын, и после короткого окрика подросток с мертвецки бледным лицом взял конец верёвки и стал помогать отцу. Задние лапы собаки оторвались от земли, но, видимо, верёвка плохо скользила, и пёс барахтался в воздухе под завывания плачущих детей, вцепившихся друг в друга.
Наконец пёс затих, хозяин отпустил верёвку. Тело собаки мягким мешком опустилось на землю рядом с детьми. Маленький Хасен подошёл к нему на трясущихся ногах, упал на его тело и обнял за шею, как он всегда любил это делать. За ним потянулись остальные, но Курбан резко выкрикнул что-то жёстко-хриплое, все остановились, в шмыгающем страхе глядя на высокую фигуру в серой спецовке. Хозяин взял за штаны малыша, оторвал его от собаки, затем медленно повернулся и отбросил. Хасен приподнялся, встал на четвереньки и вновь потянулся к собаке, но Курбан уже схватил пса за загривок и потащил в степь. За ним поплёлся его сын, но тот вновь что-то крикнул, и подросток пошёл в сторону домов. Однако когда Курбан остановился и вытер пот со смуглого лица, то вновь что-то крикнул своему сыну. Тогда мальчишка резко кинулся бежать.
